Показать меню
Художества
Сокровища Италии: от Караваджо до Тьеполо
Орацио Джентилески. Даная. 1621. Музей Гетти. Лос-Анджелес

Сокровища Италии: от Караваджо до Тьеполо

Об изобретении лампочки. Фрагмент из новой книги Витторио Згарби

16 января 2018

Новая глава итальянских странствий с Витторио Згарби – искусствоведом-вагабундом, бродячим менестрелем искусства – начинается в условной точке Микеланджело Меризи да Караваджо. Принципы этого путешествия раскрыты в обаятельном предисловии Паоло ди Паоло. Также, с любезного разрешения издателей, предлагаем чудесный фрагмент о живописи Герардо делла Нотте – выдающегося мастера ночи, чьей специализацией стало искусственное освещение.

 

 

Витторио Згарби. Сокровища Италии: от Караваджо до Тьеполо. Dall’ombra alla luce. Da Caravaggio a Tiepolo. Il Tesoro d’Italia IV. Перевод с итал. А.В. Голубцовой. М.: СЛОВО/SLOVO, 2018

 

УТОНЧЕННЫЙ ВКУС И ФИЛИГРАННОСТЬ

Путешествие продолжается. Восхищение растет. «Италия предстает как край бесконечной красоты, о которой говорит Питер Гринуэй, в нарисованных скульптурах — предметах, прежде невиданных». Так пишет Витторио Згарби в середине этой книги — очередного этапа долгого путешествия, открывающего нам известные и неизвестные сокровища Италии. Глубинная, упрямая тяга к красоте увлекает Згарби в самые укромные и заброшенные места: он отправляется на долгие и трудные поиски затерянных картин, добирается, скажем, до дома No 28 на Виа деи Музеи в Брешии, чтобы посетить палаццо «с портиком в три пролета, порталом из боттичинского мрамора и залами с великолепными фресками». Он пишет, сидя перед картиной Дженовезино Отдых на пути в Египет из церкви Санти Клементе э Имерио в Кремоне. Постепенно мы узнаем о его тайных пристрастиях — например, к «никому не известному художнику, исполненному простой, сельской, крестьянской поэзии». Сельский «альтер эго» Гверчино — так Згарби называет Бенедетто Дзалоне, который, не зная Караваджо, отличается той же «непосредственностью и грубой человечностью».

Таким образом Згарби сдвигает и опрокидывает канон: без резких рывков, силой устойчивых и неизменных, очень личных и ревностно охраняемых пристрастий, снова и снова делая ставку на затерянное и неизвестное. Едва ли он стал бы без оговорок использовать привычный термин «второстепенный»: стоит изменить угол зрения и любая иерархия теряет актуальность. Второстепенный по сравнению с кем? С чем? Згарби признается в давней слабости к «молчаливым и неизвестным» художникам. Здесь эта тема раскрывается особенно ярко, поскольку все повествование строится на отсутствии: Караваджо остается за кадром, но его влияние определяет развитие многих мастеров, его «магнитное поле» нередко превращается в поле битвы. С которого можно бежать, «окунув кисть в пепел», как поступает Андреа Сакки, совершенно невосприимчивый к Меризи и стремящийся восстановить небеса, которые обрушил ломбардец.

 

Андреа Сакки. Аллегория божественной мудрости. Фреска 1629-30. Палаццо Барберини, Рим

 

«Радикальный, отчаянный» Караваджо, как описывает его мексиканский писатель Альваро Энриге в своем удивительном романе Внезапная смерть (2013), добивался своего с лихорадочным и одновременно трезвым упорством, орудуя кистью, как кинжалом. «Красные глаза, восковая кожа, безумный взгляд человека, который работал много дней без отдыха» — своенравный Меризи, как и Галилей, раскрывает нам глаза на правду, на «человеческую материальность, пахнущую кровью и слюной». Поэтому, как пишет Згарби, он «очаровывает, потрясает, обращает в свою веру». Поэтому находятся те, кто решается состязаться с невольным законодателем мод, действуя его собственным оружием: это случай Джованни Серодине, столь выразительного и пламенного, — утверждает Згарби, — что Караваджо по сравнению с ним почти схоластичен и фотографичен. «Может ли художник, обещавший превзойти Караваджо и близко подошедший к несравненному Рембрандту, остаться никому не известным? Может ли тайна красоты так упрямо скрываться от чужих глаз? Да, может».

 

Джованни Серодине. Иисус среди учителей в храме. 1925. Лувр, Париж

 

Многие страницы этой книги посвящены скрытому, потаенному; они указывают на незаметные детали с тщательностью, напоминающей об одном из рассмотренных здесь художников, Антонио Аморози из Марке. В творчестве Аморози Згарби отмечает именно способность сосредоточиваться на деталях, выписывая «котов, картины на стенах, вазы с цветами, зеркала и вышивку с утонченным вкусом и филигранностью». Не раз в процессе чтения мне хотелось записать название неизвестного мне музея или церкви, мне было почти стыдно, что я не видел их раньше. Глядя на «рассветное сияние», озаряющее задумчивое лицо прекрасной Мадонны с Младенцем и херувимами Франческо Коццы, я спрашивал себя, почему, приехав в Бари, не зашел в Пинакотеку Коррадо Джаквинто. Почему в окрестностях Перуджи я не съездил посмотреть на Девочку с блюдом фиг Аморози, которая ничем не уступает работам Вермера? Почему я до сих пор не изучил в должной степени область Марке и ее хрупкие сокровища? И почему я никогда прежде не видел залитое серебристым сиянием, гипнотическое лицо дочери Лота кисти Баттистелло Караччоло с картины, попавшей в Национальную галерею Марке в Урбино благодаря пожертвованию необычного и неутомимого коллекционера — писателя Паоло Вольпони? И что я знал о «счастливой Калабрии» XVI в., по которой пролегает значительный отрезок пути Згарби? Разбросанные по музеям мира работы таких художников, как Прети и Коцца, становятся откровением — для многих из нас запоздалым.

 

Франческо Коцца. Мадонна с Младенцем и херувимами. 1650. Пинакотека Коррадо Джаквинто, Бари

 

Кто-то скажет, что ради этого и читают книги: всё новые и новые поводы для бесконечной борьбы с собственным невежеством. Конечно, да, но есть и еще кое-что; и здесь меня охватывает странное смущение. Впрочем, любой взрослый итальянец, пожалуй, испытает это чувство, попытавшись представить масштаб художественного наследия, которое он — в лучшем случае — знает плохо и в минимальном объеме. Я говорю это с искренним чувством вины, а также с грустью и удивлением, которое порождала во мне каждая страница этой книги. Мне казалось, я знаю, что такое Италия, но я ошибался. Передо мной словно бы раскрылась ее подлинная природа — драгоценный ларец, в котором спрятано бесконечное множество ларцов, зачастую слишком хрупких, брошенных на произвол судьбы, чудесный, неисчерпаемый источник красоты. В легендарных ночных вылазках Згарби, в его внезапных визитах в частные коллекции, вечно закрытые маленькие провинциальные музеи, картинные галереи вдали от привычных маршрутов — в этой его жадности я уловил боязнь что-то пропустить. Згарби знает, что ему не хватит и целой жизни, и поэтому торопится увидеть, как Каньяччи в Святом Себастьяне превращает боль в удовольствие, преображает мученичество в «невыразимое наслаждение». Поэтому он снова и снова возвращается к Иродиаде с головой Иоанна Крестителя, которую множит кисть Франческо Кайро, каждый раз улавливая новый оттенок ее чувственности и самозабвения, не боясь погрузиться в «неведомые глубины греха, потемки души, непроглядную ночь разума». Ее противоположность — последние страницы книги с сиянием лучезарного Олимпа с фресок Тьеполо на виллах и во дворцах Венето, которые Згарби нередко обнаруживает в полном запустении. Венецианец, родившийся в конце XVII в., устремляет взгляд ввысь, к свободе и простору, желая заново срастить края души, разорванной Караваджо. Он делает это, может быть, ради забавы и из любви к искусству, с таинственной, слепой, но такой необходимой — как и для нас — надеждой.

Паоло ди Паоло

 

 

ГЕРАРДО ДЕЛЛА НОТТЕ

ИЗОБРЕТЕНИЕ ЛАМПОЧКИ

Можно смело утверждать, что из караваджистской революции родились два великих изобретения — фотография и электрическое освещение. Это утверждение не так парадоксально, как кажется, поскольку оно связано, с одной стороны, с понятием «решающий момент», которое ввел в фотографию Картье-Брессон, с другой — с огромной ролью искусственного освещения во многих работах ортодоксальных караваджистов, зачастую еще более радикальных, чем их учитель. Среди них есть подлинные мастера искусственного освещения, которые останутся в памяти современников и критиков именно благодаря своей «специализации». Самый известный, признанный и узнаваемый из них — несомненно, Герардо делла Нотте, или Ночной Герардо (итальянское прозвище, созвучное настоящему имени художника — Геррит или Герард ван Хонтхорст — и отражающее визуальные особенности его работ). Он приехал в Италию около 1610 г., в год смерти Караваджо, и провел здесь почти десять лет, вплоть до возвращения в родной Утрехт летом 1620 г.

 

Герардо делла Нотте. Поругание Христа, фрагмент. 1617. Музей искусств округа Лос-Анджелес 

 

Герардо сильнее многих не менее значимых мастеров углубляется в свою «специализацию», которой в разной степени увлекались также Хендрик Тербрюгген и Дирк ван Бабюрен, а позже — Маттиас Стомер. Наряду с ними — в особенности с Герардо делла Нотте — следует упомянуть и других мастеров первого и второго ряда, от Жоржа де Латура до Пьетро Паолини, Франческо Рустичи, Рутилио Манетти и неоднозначного Трофима Биго, под именем которого, вероятно, объединены три или четыре художника (например, Джакомо Масса или Мастер свечного пламени), всё настойчивее пытающихся превратить свечу в лампочку. Но методичнее всего к этой задаче подошел именно Герардо делла Нотте, чья неизменная на протяжении веков известность, обусловленная крайне поверхностной визуальной привлекательностью его работ, окрасилась подлинным драматизмом в 1993 г., когда одна из его лучших картин, Поклонение пастухов из Уффици, была изуродована и почти уничтожена в результате взрыва. На Виа деи Джеоргофили во Флоренции взлетел на воздух автомобиль, начиненный взрывчаткой: пятеро погибших, 40 раненых, две работы Бартоломео Манфреди и одна Герардо делла Нотте — вот цена страшного и бессмысленного террористического акта, организованного мафией. Зловещая вспышка погасила огни этих караваджистских творений, в том числе и Поклонения пастухов, в котором подлинная человечность бедности и обездоленности, напоминающая о мессинском Поклонении пастухов Караваджо, соединялась с неестественным, почти неоновым сиянием Святой ночи Рубенса в Фермо.

 

Герардо делла Нотте. Поклонение пастухов, фрагмент. Флоренция, Уффици

 

Такие разные ночи, каждая по-своему одухотворенная и светлая. Именно с этого начинается Герардо делла Нотте, которому не удалось в Риме встретиться с Караваджо. Его корни следует искать в полотнах Антонио и Винченцо Кампи в Сан Паоло Конверсо в Милане и поразительных работах Луки Камбьязо. В частности, картина Христос перед Каиафой кисти этого генуэзского живописца, в 1600 г. находившаяся в коллекции Винченцо Джустиниани, явно была знакома Герардо (жившему в палаццо Джустиниани), так же как и призрачные «ноктюрны» Андреа Доннуччи по прозвищу Мастеллетта, о котором мы поговорим позже. Эти выразительные ночные сцены в контражуре вдохновляли голландского художника не меньше, чем эксперименты работавшего в том же направлении Тербрюггена — например, Отречение Святого Петра (Лондон, Художественная коллекция Спир), дальним предком которого является картина Караваджо на тот же сюжет, незаконно вывезенная из Италии (где она еще в конце 1960-х гг. была обнаружена и атрибутирована в неаполитанской коллекции Импарато Караччоло) и приобретенная нью-йоркским Музеем Метрополитен. На этом пути Герардо делла Нотте пересекается с Адамом Элсхаймером (на что указывает Иоахим фон Зандрарт). С другой стороны, в годы пребывания в Риме Герардо, вероятно, находился под влиянием маркиза Джустиниани, который побуждал его «писать, помещая перед собой природные предметы». Среди прочих караваджистов Герардо выделяется как посредник между натурализмом Манфреди и ярким, сияющим колоритом фламандцев. Это позволяет ему довольно рано, уже в 1610–1611 гг., достичь оригинальных результатов, таких как театральная, со сложным освещением картина Юдифь и Олоферн, атрибутированная Джованни Папи в собрании Дидье Аарона в Париже. Здесь начинается драматичный путь, с начала 1610-х гг. ведущий его ко все более тщательной проработке спецэффектов, с которыми связано его имя: Мертвый Христос с двумя ангелами в Палаццо Реале в Генуе (1613), Свадебный ужин в Уффици (1613), Иисус в мастерской Иосифа в Университете Боба Джонса в Гринвилле (1614), Евангелист Лука в Шамбери (1614), Христос перед Каиафой в лондонской Национальной галерее (1615–1616), Отречение Петра в Ренне (1616–1617), Поругание Христа в Лос-Анджелесе (1616–1617), Усекновение главы Иоанна Крестителя для церкви Санта Мария делла Скала (1618).

 

Питер Пауль Рубенс. Святая ночь, фрагмент. 1608. Городская пинакотека, Фермо

 

Вот основные и самые характерные этапы развития художника. Эта последовательность прерывается только алтарным образом для монастыря капуцинов в Альбано Лациале — вечерней сценой в естественном свете, где преобладает влияние Тициана, Лудовико Караччи, Ланфранко. Совсем другой натурализм, который Папи справедливо соотносит с работой Савольдо, предшественника Караваджо, для Пезаро (ныне в Галерее Брера). Помимо этой картины, столь выразительной и человечной, что ей удалось растрогать самого Роберто Лонги — апологета караваджизма, который не особенно высоко ценил Герардо делла Нотте, считая его жанровым живописцем, — следует остановиться на трех важных работах зрелого Герардо. Первая — Поругание Христа из Лос-Анджелеса, которая развивает тему Коронования терновым венцом Караваджо, написанного для маркиза Джустиниани (ныне в Музее истории искусства в Вене). В Поругании художник доводит до предела тициановские аллюзии из Мученичества Святого Лаврентия в венецианской церкви Джезуити и вариации позднего Бассано и его сыновей; но вся сцена озарена чистым сиянием, эффектно бросающим на насмешливые лица палачей тщательно продуманные причудливые отсветы разной яркости по сравнению с потоком света, заливающим грудь Христа. Удивительная кинематографическая постановка.

 

Герардо делла Нотте. Христос перед Каиафой. 1617. Национальная галерея, Лондон

 

Вторая работа — абсолютный шедевр Герардо, духовное предвестие Рембрандта — Христос перед Каиафой, в 1638 г. значившаяся в коллекции маркиза Джустиниани, театральная, поражающая выражением лица Иисуса (чье одеяние предвосхищает работы Маттиаса Стомера). Фигура Христа ясно очерчена падающим светом на фоне размытых силуэтов присутствующих. Не без оснований некоторые исследователи отмечают связь этой картины с Призванием апостола Матфея Караваджо, написанным почти на десять лет раньше. Действительно, несмотря на всю свою театральность, картина Герардо берет от Караваджо поразительную монументальную торжественность и суровый, лаконичный натурализм. Фигура Каиафы с воздетым пальцем выглядит живой и говорящей благодаря свету, который яркой полосой падает на руку и придает жизненность и выразительность лицу. Папи замечает «глубокую красноватую пустоту над головами фигур, словно темное и неясное пространство, уходящее в глубину», поразительно похожее на пространство сицилийских работ Караваджо, которые могли быть вовсе неизвестны Герардо. Как бы то ни было, здесь художник достигает совершенства.

 

Герардо делла Нотте. Усекновение главы Иоанна Крестителя, фрагмент. Церковь Санта Мария делла Скала, Рим

 

Третья картина, во многих отношениях выдающаяся, может быть, самая сложная из итальянских творений Герардо, — это Усекновение главы Иоанна Крестителя, чья грандиозная композиция соответствует принципам приличия и достоинства, коих придерживались священнослужители Санта Мария делла Скала в убранстве больших алтарей, для которых были созданы великолепная Смерть Девы Марии Караваджо (отвергнута) и заказанное ей на замену Успение Богоматери Карло Сарачени. В замедленных движениях разных героев ощущается общий ритм, внутренняя пластика, связанная не с натурализмом, а со световыми эффектами. Не случайно Беллори, ярый поклонник Караваджо, тоскуя по идеальной красоте, оставляет такое запоминающееся описание этой выразительной картины: «Все фигуры чудесно озарены ночным сиянием — факелом в протянутой руке старухи, который освещает плечо святого, обнаженного по пояс, в красном плаще, — и отблесками, и пламя окрашивает красным лицо старухи, рядом с которой стоит дочь Иродиады в роскошном, изысканном наряде, придерживая рукой блюдо». Образ и описание показывают, как бесконечно далека эта любовь к спецэффектам и декору — богатым тканям, перьям, тюрбанам (позже мы встретим их и у Стомера) — от лаконизма окончательной версии Усекновения главы Иоанна Крестителя Караваджо на Мальте. В результате на картинах Герардо делла Нотте все сглажено, омыто мягким светом; драматизм и невыносимое напряжение жизни превращаются в театр, где художник выступает не только как живописец, но и как хореограф, постановщик, костюмер, осветитель. Место Караваджо — на улицах, Герардо же поднимается на подмостки.

 

 

Герардо делла Нотте. Поругание Христа. 1617. Музей искусств округа Лос-Анджелес

 

 

Герардо делла Нотте. Свадебный ужин, фрагмент. 1619. Уффици, Флоренция

 

 

Герардо делла Нотте. Дантист. 1622. Галерея старых мастеров, Дрезден

 

См. также
Десять картин с зеркалами

Десять картин с зеркалами

Их могло быть сто или двести, подборка очень субъективная, но каждая картина из этой десятки имеет серьезные заслуги перед историей искусства

Все материалы Культпросвета