Показать меню
Работа в темноте
Бери шинель, пошли домой
Груз 200

Бери шинель, пошли домой

О страхе чужого и ужасе перед своим, о ветеранах и призраках у Балабанова

23 февраля 2018 Анна Ниман

Друзья Балабанова вспоминают, что в юности он, презрев предрассудки, бывало праздновал день своего рождения не 25-го, а 23-го февраля. В этом году автору “Братьев”, “Войны” и “Груза 200”, бывшему бортовому переводчику военных перевозок из “горячих точек” исполнилось бы 59.

Уместным тогда кажется разговор об авторе, чьи герои живут на полигоне “бесконечной войны”. Они, как пишет исследователь Нэнси Конди о “Брате”, действуют под влиянием галлюцинации, в которой Великая Отечественная война все еще продолжается. Великая Отечественная тем и "хороша", что понятна, названа, залита в традицию. Балабановские же нескончаемые войны — это войны без имени и смысла, войны скрытые от обывателя, их смутное присутствие всё грозит прорваться в кадр. Война — ядовитый воздух фильмов режиссера, — писал Михаил Трофименков, — для Балабанова времен "до войны" и "после", похоже, не существует. При всем том, война, за исключением прямо названного фильма 2002 года, остается за кадром. Действие происходит не “до” и не “после”, а в преддверии, на странном промежуточном пространстве порога. Что лежит за пределами порога? Кто это поглядывает в дверной глазок? Чей это бледный лик маячит в окне? И что за темный поток бьется о гранит набережной?

 

Жмурки. На сюемочной площадке. СТВ

 

Разговор этот стоит начать с небольшого отступления. Во французском языке есть слово, перекочевавшее и в английский: revenant. В переводе — вернувшийся после долгого отсутствия, словно с того света. Так Леонардо Ди Каприо в одноименном фильме, победив медведя, из лошадиной утробы вернулся, как чистый дух мести. Есть также французский сериал “Вернувшиеся” (Les Revenants), вышедший несколько лет назад. В нем небольшой городок вдруг заполняют умершие жители. Просто появляются среди живых как ни в чем не бывало, входят, не повредив древесину дверей, но навсегда нарушив нормальное течение жизни.

Еще одно иностранное слово unheimlich, на этот раз немецкое, из арсенала Зигмунда Фрейда. Точного перевода на русский, как и у revenant, у него нет. Жуткое? Зловещее? Как назвать репрессированный опыт, память, травму? Репрессированное родное, — говорит Фрейд. Что-то втайне знакомое [heimlichheimisch], но прошедшее процесс репрессии, а затем возвращающееся.

 

Груз 200. На семочной площадке. СТВ

 

Юлия Кристева добавляет, что фрейдовская концепция unheimlich учит нас обнаруживать чуждое внутри самих себя. Это не страх чужого, а ужас перед своим. 1 

Unheimlich трудно перевести на русский, понятнее, пожалуй, бледное лицо маньяка-милиционера Журова, заглядывающего в окно из зыбких сумерек, где знакомые очертания искажаются и принимают форму исчадий мрака. Окутанный холодком unheimlich на пороге стоит и revenant — солдат, вернувшийся с того света. Солдат далекой и непонятной войны, ждущий приятия и воссоединения с соплеменниками, обретения своего рода социальной плоти, реальности.

 

Груз 200. СТВ

 

В 1997 году он вскарабкался на каменную стену из болотистого перелеска, и с экранов кино, а чаще телевизоров с пиратской кассетой в плеере, на нас, зрителей, вдруг глянуло навсегда, казалось бы, потерянное, ушедшее в небытие, heimlichheimisch советское героическое. Случилось то, чего так жаждал, заглядывая в кинокамеру, другой герой режиссера Алексея Балабанова, Трофим, – его узнали! Нет, не в реальности фильма, где за ним припустились охранники. Нет! Узнали его мы – зрители, вот он, словно вынырнувший из маслянисто-черной утробы небытия, Данила Багров, вот он – “вечно молодой”, новорожденный, вот он – наш брат.

Но за знакомым пионерской открытостью лицом Данила остается “репрессированным родным”, не таким, как те, с кем его сталкивает фильм. Незаполненный пробел там, где должно быть прошлое, и его, и страны, требует вочеловечения, требует имени. Сам-то Данила готов “называть вещи своими именами”: “брат”, “немец”, “режиссер”, “не брат”, “гнида черножопая”. Но, заметим, словарь его полон синонимов “чужого”, маркирующих и его собственное место в неосвоеном пространстве чужого города/страны. Ставший за пределами кинотеатров легендой, национальным героем, в доску своим, на экранном пространстве Данила Багров остался, как и был, чужим. Revenant с сокрытой войны, то и дело “опрокидывающийся в ЗТМ”( то есть в затемнение, по выражению Е. Марголита), и при этом неуязвимый, как и положено духу, приведению.

 

Брат. СТВ

 

Приключения Данилы оставляют его в лимбо, в снежной пустоте дороги, в кабине дальнобойщика, в облаках, в самолетном кресле. Не оттуда ли проникают в экранный мир и другие герои режиссера, и не и туда ли, в запредельную натуру, повидавшую “Войну”, ушел, не оставив следа, самый настоящий Сергей Бодров? И не пацанский, дворовый, бандитский даже Данила, а другой – филфаковский, немного не в своей тарелке ведущий модного "Взгляда", по-новому доступный интеллигент. Слившихся в утопическом единстве советский героизм и постсоветскую надежду смел напрочь черный кавказский ледник.

Они просто уехали на съемки и не вернулись, – говорит Сергей Астахов, оператор, снявший “Брата” и еще семь фильмов Балабанова. В его сознании съемочная группа “Связного” так и осталась странниками в туманном лимбо экспедиции, за порогом реальности. Балабанов же в своем горе был сметен селевым потоком, погрузившим его в глубокую депрессию. Своего рода терапией, спродюсированной Сергеем Сельяновым, стали для режиссера жанровые фильмы: комедия “Жмурки” (2005) и мелодрама “Мне не больно”(2006).

 

Мне не больно. СТВ

 

Об этих фильмах всерьез писали мало, считая их кассово-успешным затишьем перед бурей, которую поднял “Груз 200” (2007). Но именно своим переходным, промежуточным статусом, своим положением в тени “Груза 200” они и заслуживают особого разговора и анализа. Создавались эти фильмы в период первого путинского затишья, когда укрощенные 90-е остались за порогом металлических дверей отевроремонтированных квартир. Несмотря на видимые различия, посыл “Жмурок” и “Мне не больно” можно обозначить сымпровизированной, по свидетельству Надежды Васильевой, фразой Сергея Маковецкого: найти своих и успокоиться. В центре каждого из фильмов оказывается как бы случайно сформировавшееся маргинальное сообщество, существующее вне устоявшихся структур обыденной жизни.

 

Мне не больно. СТВ

 

Для описания такой “артели”, будь она бандитской или строительной, подходит понятие, введенное антропологом Виктором Тернером. Он определяет подобные вне-структурные отношения как сакральные, противопологая профанному термину “община” понятие коммунитас.

Коммунитас — это опыт, проникающий до самых корней бытия каждого человека и дающий глубинное переживание чувства общности со всем человечеством; это “действо”, когда каждая личность переживает во всей полноте существование другой личности. Это абсолютная, идеальная "община общин", в которой слышатся отголоски утопии. И как же иначе, как не в объятиях коммунитас, преодолеть “чужое внутри себя”? Об этом спросите подростков из ужастика “Оно” (2017) по Стивену Кингу, как бы случайно сплотившихся, – они это знают не понаслышке. Фильмы Балабанова лежат в другой плоскости жанра, но, как стало ясно с выходом “Груза 200”, советская провинция 80-х таила в себе кошмары пострашнее кинговских танцующих клоунов.

Фигляры-бандиты из “Жмурок” и их карнавальная коммунитас с видом на Кремль, заслуживают отдельного разговора не только как опрокинутое отражение романтического счастья в шалаше из “Мне не больно”, но и как своеобразный сиквел будущего “Груза”. “Мне не больно” же в канун 23-го и 25-го февраля, видится не как мелодрама, а как опыт возвращения героя. А вернее его призрака. То что ветеран-десантник становится здесь фигурой центральной, оттеняя романтическую историю первого плана, накрепко помещает этот, казалось бынехарактерный для режиссера фильм, в систему балабановского мировидения.

 

Жмурки. СТВ

 

В противовес пассивному Мише (Александр Яценко), который позаимствовав берет и плащ у романтического Мальчика Бананана, забыл занять отваги в борьбе с “папиками”, Олег (Дмитрий Дюжев) играет активную роль в судьбах героев фильма. Брутальный Дюжев, одетый в тельняшку и свитер крупной вязки, предстает как реинкарнация Данилы, осененный памятью недавно погибшего Сергея Бодрова. Осененный, а потому и очищенный: “Можешь сыграть хорошего человека?” – спросил Балабанов актера, предлагая сниматься без проб.

“Хороший человек” Олег при всем своем обаянии – недаром он “лицо” строительного “бизнеса” – есть отзвук unheimlich. Ведь у этого психоаналитического термина много значений: самые различные манифестации смерти, включая мотивы двойника, манекена, маски, и, не забудем, амбивалентное отношение к женской сексуальности. Костюмно заявленное (художник по костюмам Надежда Васильева, подарившая стране Данилин свитер грубой вязки, не работала над фильмом) родство Данилы и Олега превращается в пастиш, когда мы замечаем, что наш десантник наряжен в китель US NAVY. Не брат ты мне, а doppelganger?

Между тем сокрытый до поры-до времени военный опыт Олега дает ему особую силу и особые знания. Но демонстрирует он их иначе, чем стал бы Данила. Разборки Олега с чердачными бомжами происходят за кадром. Мы не знаем, что он сделал, чтобы очистить пространство, которое потом займут влюбленные Миша и Тата. Да и назревающая разборка с ОМОНом в кафе сходит на нет, отложенная на “после праздника”. Мучаясь прошлым, Олег грозится убийством, но глушит ярость алкоголем. Вместо предъявления полагаемой экранной жестокости Олег играет важную роль посредника не только в деловых транзакциях артели, но и в трансформации женских персонажей фильма.

 

Мне не больно. СТВ

 

В конце фильма Тата и Аля обе покидают пространство, в котором существуют герои. Тата умирает, а Аля уезжает за границу, что в балабановской вселенной можно в каком-то смысле приравнять к смерти. Близясь к финалу (к смерти) Тата ритуально сбрасывает облик почти экстремальной женственности, облачаясь в дембельское белье Олега. Таким образом отвергнув статус содержанки и очистившись она становится частью коммунитас. И это, в свою очередь, позволяет свершиться символически-безболезненному ритуалу ухода в целомудренных объятиях Миши и с Олегом на страже. Полунемая Аля-архитектор при активном соучастии Олега превращается из бесполого низового (утробного) существа в женщину, на (экранную) минуту замирая в статусе шлюхи. Ее переход тоже совершается посредством смены костюма (читай маски).

Сюжетоформирующая роль Олега напрямую связана с его военным прошлым. Его чеченский опыт обозначен с большей ясностью, чем, скажем, прошлое Данилы, но все же полон лакун, подобно прошлому героя-афганца Ивана Скрябина в “Кочегаре”. Военный опыт не подлежит описанию. Даже когда Олег, наконец, рассказывает трагическую историю, которая почти толкает его на убийство, он уверен, что даже его лучший друг не способен полностью понять его. Таким образом репрессированная память revenant’а продолжает генерировать unheimlich, оставаясь за порогом центральной истории, но в необходимой досягаемости.

Центральным эпизодом фильма становится День Дивизии, где коммунитас ветеранов в пространстве праздника представляет собой картину утопического единства и приятия. Идеализированное братство десантников, стоящих плотной стеной, выступает противовесом неоформленности и двусмысленности пространства, в котором существуют герои. Их строй, кажется, более крепок, чем стены тех квартир, которые легким росчерком карандаша перекраивают герои. И вот среди этого праздника, за спиной Олега, в строю впервые появляется лицо Александра Мосина, который станет постоянным участником последующих фильмов режиссера.

 

Мне не больно. СТВ

 

Мосин цепляет именно живой энергией опыта, своим присутствием подтверждая реальность происходящего в фильме и “авторитет” вымышленного Олега. В то же время за этим лицом кроется самая настоящая непридуманная судьба. Для съемок эпизода были приглашены ветераны афганской и чеченских кампаний, к которым обратилась съемочная группа. Александр Мосин в интервью “МК” вспоминал:

В 2005 году к нам в Ленинградский совет ветеранов ВДВ, где я состою членом правления, пришли и сказали: «Режиссер Балабанов снимает фильм «Мне не больно». Вас просят прийти в форме, с наградами, чтобы на десантнике времен Афганистана не было медали «За взятие Берлина». Мы поучаствовали в съемках, сделали все по-честному, палки и кирпичи ломали настоящие. Лешу это впечатлило. 

И настолько это впечатлило Лешу, что, отыскав после съемок Мосина, режиссер провел в его компании не только следующие три дня, но и последующие восемь лет. В балабановских фильмах ветеран ВДВ прошел путь обратный своей биографии: от десантника – к бандиту. Тем не менее Мосин-бандит всегда несет груз военного опыта, будь он заявлен в фильме, как в “Кочегаре”, или нет, как в “Я тоже хочу”. В этом он крепко встает в строй других героев Балабанова: ветераны и тюрем, и армии ищут временного приюта в балабановских Петербурге, Москве, Чикаго, Тобольске и Ленинске. Данила, сын заключенного из дома 22 на Вокзальной улице название само по себе предполагает временность демобилизуется из армии, обходит стороной службу в милиции, и, вместо этого, движется в сторону криминала. Такие горизонтальные сдвиги полагают взаимозаменяемость тюрьмы, армии и милиции. (...) Стираются различия между солдатом и бандитом, – пишет Нэнси Коди. Конечно же, экран в данном случае только отражал реальность, когда отчаявшиеся найти себе применение на гражданке ветераны афганской и чеченской войн брались за ствол. Если Олег – это отсвет, призрак Данилы, то Мосин приносит с собой самый реальный дух войны, запечатленное unheimlich.

 

Жмурки. На съемочной площадке. СТВ

 

В 2006 году в конкурсной программе Кинотавра вместе с “Мне не больно” участвовал фильм “Живой” Александра Велединского. Герой этого фильма в исполнении Андрея Чадова, брата сыгравшего главную роль в “Войне” Алексея Чадова, и есть самое настоящее привидение. Демобилизованный после тяжелого ранения герой фильма отправляется домой. Но родная сторона не готова к приему героя. Большую часть фильма он проводит в компании двух братков-десантников пожертвовавших собой ради его спасения. Вернее, их призраков. Вместе они навещают семью, оставшегося в живых однополчанина, даже попадают на рок-концерт. В итоге оказывается, что и сам герой – призрак, скитающийся в родных краях после того, как его по дороге домой сбила машина. Круг замыкается, и при участии молодого священника, сыгранного братом Алексеем, герой Андрея Чадова возвращается туда, где был счастлив … к пацанам, в снежные горы Кавказа, а значит на войну. Хитрый драматургический прием словно изымает и так отверженного солдата из гражданской реальности. Для пущей убедительности хода медсестра в госпитале закрашивает в уборной оставшееся от него граффити.

Балабанов даже через размытый фокус мелодрамы смотрит в лицо unheimlich, на “репрессированное родное”, на умалчиваемую военную травму и на ее жуткие последствия. В “Мне не больно” он пытается совместить процесс узнавания “чужого” в себе через коммунитас, через общинное утопическое действо, находящееся вне структурных взаимоотношений. Можно предположить, что присутствие героев-ветеранов Балабанова как источник unheimlich необходимо для функционирования балабановской коммунитас с его стремлением к преодолению травмы, к узнаванию. Как отмечает Юлия Кристева: Unheimlich вползает в покой нашего рассудка, более не будучи сведенным ни к безумию, ни к красоте, ни к вере, ни к этническим или расовым характеристикам, когда оно орошает наше существование в языке... С этого момента мы знаем, что являемся иностранцами по отношению к самим себе, и только с помощью этой единственной подпорки мы можем попытаться жить вместе с другими.

С этой точки зрения, грядущий за “Мне не больно” “Груз 200” есть продолжение этого посыла, попытка обновления и поиск опоры.

См. также
Все материалы Культпросвета