Показать меню
Работа в темноте
Шукшин. Люди поля: как устроен фильм
Ваш сын и брат. 1965

Шукшин. Люди поля: как устроен фильм "Ваш сын и брат"

Об эксцентричном поступке

12 марта 2018 Виктор Филимонов

В продолжение шукшинского цикла Виктора Филимонова "Культпро" публикует главы новой книги историка литературы и кино "Люди поля", посвященной переводу прозы Шукшина на киноязык и тем авторам, кто вступает с ним и с его героем в диалог, даже спор. Вместе с ними оказываются в пространстве "между" – между реализмом и условностью, между полюсами "Бог есть" и "Бога нет". 

Ранее:

I. Люди поля. Постановка проблемы

II. Люди поля: в пространстве "между"  

III. Люди поля: Шукшин и Феллини

 

В следующем фильме Шукшина деревня с самого начала видится безусловно натуральной. "Ваш сын и брат" был снят на том же дорогом сердцу автора Алтае. Картина открывается продолжительным прологом.   Освободившаяся ото льда весенняя Катунь – символ вольной жизни природы и еще ощущаемой в обществе оттепели. Зарисовки из воскресной жизни  непридуманной деревни, распложенной по берегу реки. Люди в кадре – реальные обитатели тех мест, запечатленные камерой Валерия Гинзбурга. Сомнения в их безусловности нет: документ говорит, кажется, сам за себя. 

В прологе еще сохраняется интонация теплого юмора – по памяти о предыдущей картине. Дальнейшее же развитие сюжета далеко не такое успокоительно обнадеживающее.  Если в нем и присутствует смех, то в резко ином качестве, чем в "Таком парне". К смеху здесь примешивается горечь иронии, если не сатиры. Здесь иначе выстраиваются взаимоотношения персонажей со средой. Тем более что обо всех этих персонажах прямо сказано: с деревней они срослись корнями прочнее, чем Колокольников. Мы видим их деревенский дом, их отца и мать, от которых братьев отрывает время. Им незнаком легкокрылый полет Пашки, с готовностью и охотно воспринятый зрителем. Они оставляют в зрителе чувство гнетущей неудовлетворенности, у самих персонажей как будто и позаимствованной. Тревога, которая в "Таком парне" глубоко-глубоко таилась, здесь стала настойчиво пробиваться на поверхность.

 

Всеволод Санаев и Леонид Куравлев. Ваш сын и брат. 1965

 

То, что в "Вашем сыне…" развернулось в полноценный сюжет, в "Таком парне" звучит в одном-единственном диалоге. Беседуют два пожилых человека. Один из них – Кондрат. Он уже несколько лет мыкается по квартирам. Второй – крестьянин, хозяин дома, где Пашка и Кондрат на постое. Хозяин сетует на своих детей: Вырастил я их, лоботрясов, шесть человек, а сейчас один остался, как гвоздь в старой плахе. Разъехались, значит, по городам. Ничего, вроде, живут справно, а меня обида берет: для кого же я весь век горбатился, для кого дом этот строил?.. Мне вот надо бы крышу сейчас новую, а не могу – сил не хватает. А эта, ленись, приехал младший: поедем, говорит, тять, со мной. Продай, говорит, дом и поедем. Эх, ты, говорю, сопля ты такая! Я сейчас кто? Хозяин. А без дома кто? Пес бездомный…

Вместе с тем появляется и ощущение кризиса в творчестве режиссера. Попробую пояснить.

Герои картины "Ваш сын…" кажутся слишком эмблематичными, скованными заданностью авторской позиции, чего нет в "Таком парне" и в его герое.

В. Семерчук в уже цитированной статье восхищается тем, как рационально в фильме расставлены все типичные шукшинские персонажи, как проведена их классификация; как разыграны его излюбленные тематические мотивы и сюжетные ходы. Все как на шахматной доске. И персонажи картины, и события – все четко классифицируются по двум признакам: с одной стороны, по их отношению к родному селу, краю, земле, одним словом, "почве", а с другой – по их отношению к городу.

Шукшин, как мне кажется, никогда не был в творчестве расчетливым шахматистом. Именно поэтому строгая функционально-тематическая классификация персонажей  в "Вашем сыне…" вызывает сомнения, а затем и вопросы. Такая классификация делает границы новелл, входящих  в фильм, непреодолимо твердыми, исключая принцип содержательно "сообщающихся бассейнов". Фабулы вставных новелл ("Степка", "Змеиный яд", "Игнаха приехал!") резко отделены друг от друга, как и их герои-братья, несмотря на кровное родство персонажей.

Правда, если воспринимать старика Воеводина (Всеволод Санаев) как главную фигуру фильма, то, возможно, чувство сюжетного единства и вернется. Но и "патриаршья" нерушимая оседлость отца кажется иногда не такой уж и прочной. Иными словами, он, в свою очередь, попадает в классификационный список шахматного расчета.

 

Ваш сын и брат. 1965

 

Первоначально Шукшин намеревался ограничиться только историей Степана Воеводина. Возможно, тогда случай "дурацкого" побега и сохранил бы естественную для Шукшина сквозную неоднозначность сюжета и в то же время его целостность. Однако в следующих вариантах сценария возникли еще два его брата, Максим и Игнат, каждый из которых исполнял свою роль в теме отрыва от деревенских корней. В фильме же речь идет уже о четырех братьях Воеводиных, условно помещенных по ту или иную сторону противостояния города и деревни.   

События новелл не позволяют спаять повествование единством  одногеройности, расщепляют его на мини-фабулы со своими знаковыми персонажами-функциями. Может быть, Шукшин жертвует плодотворным единством сюжета с одним центровым героем для пущей убедительности    драмы отрыва? Но именно на таком единстве пытается удержаться каждая из новелл, фокусируя событие на ком-то из братьев. Отсюда и рождается чувство замкнутости их историй, эскизной неполноты персонажей, а затем – и деформирующей сюжет фрагментарности фильма в целом.

В результате режиссер приходит к условности знака, эмблемы, а не к условности полноценного образа, как это было в "Таком парне". Даже тогда, когда речь идет о Степане Воеводине в исполнении все того же Леонида Куравлева. Вместе с тем фильм воспринимается и как болезненная констатация реального  разлада, отрыва от корней, чего нет в "Таком парне". Или, во всяком случае, нет в такой откровенно заявленной, акцентированной ("шахматной")  форме. Поэтому любовно показанная, в противовес суете городского Вавилона, деревня неожиданно приобретает в "Сыне и брате" не меньшую степень условности, чем сам "Вавилон".

Деревня утрачивает незыблемость первоосновы, что уже просматривалось и в "Таком парне". Буквально для каждого из действующих лиц "Вашего сына" она уже не охватывает пространство их существования, а является лишь частью этого неверного  пространства. Все эти персонажи в той или иной мере чувствуют, как родная почва уходит (или уже ушла) из-под ног. Они все уже вне традиционного крестьянского дома! Все в состоянии между: ни тут, ни там. То есть и деревня для них, скорее, миф, чем реальность. С этой точки зрения, умиротворяющий пролог фильма с песенкой "В жизни раз бывает восемнадцать лет…" выглядит или пародийной демонстрацией чьих-то (чьих?) идеализированных представлений о деревне, или наивным мифом, на наших глазах сооружаемым самим автором.

 

Леонид Куравлев в роли Степана Воеводина. Ваш сын и брат. 1965

 

В одном из вариантов сценария Степан самым законным образом все же возвращается из заключения домой, где его и застает приехавший в гости старший брат Игнат. В фильме Шукшин, следуя упрямой логике своей темы, то есть вполне закономерно, убирает факт окончательного возвращения и оставляет героя, как и прочих, в подвешенном состоянии между. А образ возвратившегося Степана подменяется монументально нерушимым простодушным Василием, фигурой отчасти успокоительной, но не всегда убедительной.

Таким образом, в "Вашем сыне" впервые в кинематографе Шукшина среда, в которой живут и действуют герои, в равной мере и деревня, и город, не является органично исчерпывающей их существование. Они не находят естественной для себя почвы ни там, ни здесь. И деревня, и город в одинаковой степени условны для персонажей картины. Единственно, что выглядит безусловным, так это поступок героя.  

Именно так! 

И в прозе Шукшина, в том числе и в той, на основе которой создан фильм "Ваш сын и брат", безусловен, как правило, лишь выбивающийся из привычной логики повседневного существования поступок героя, съехавшего с корней.  Он безусловен как следствие масштабных социально-психологических превращений в истории страны. Поэтому поступок всегда  гораздо более убедителен как неизбежная реальность истории, чем сам герой, начертанный в силу жанрового объема вещи эскизно. И даже, чем сама среда, которая в новеллах Шукшина всегда лишь набросок и очерчена чаще весьма бегло.

Попутно напомню о коварстве переноса литературного текста на экран. Суть в том, что камера склонна в итоге преподнести избыточность подробностей и деталей среды, никак не предусмотренных словом. В свое время замечательный критик Виктор Демин писал, как неизбежная, а главное, вполне не контролируемая избыточность экранного изображения сопротивлялась экономной прозе Чехова в  фильме  Иосифа Хейфица "Дама с собачкой".

Нечто подобное можно наблюдать и по трем первым картинам Шукшина, а уж тем более по экранизациям его прозы другими режиссерами. Что же касается безусловности поступка героя, то она проявляется как раз в   его нескрываемой и акцентированной эксцентричности, иногда даже в известной бессмысленности, алогичности, как, скажем, побег из тюрьмы того же Степана Воеводина.

 

О Вере  немой

Пришло время вспомнить еще об одном, притом чрезвычайно важном в "Вашем сыне…" персонаже – о немой сестре братьев Воеводиных.

Она появилась в новелле "Степка" (1964), а потом и в фильме, благодаря Лидии Федосеевой. Актриса рассказывала Шукшину, что когда-то дружила с глухонемой девочкой. Вместе учились, жили по соседству. При этом отмечала отсутствие в своей подруге некой психологической ущербности, естественное пребывание этой девочки в "состоянии доброты", расположенности к окружающим.

Немая Вера – образ, выбивающийся из привычной характерологии. Она некий источник неизбывной доброты и потаенной красоты, как бы проникшей во все поры мира фильма. Она, бессмысленно светя, как благо, не имеет цели (А. Межиров). Она и душа картины, чудесным образом все же сцепляющая события новелл, воссоединяющая героев. Может быть, она, в отличие от остальных персонажей, менее всего поддается исчерпывающему толкованию.

 

 

Марта Грахова в роли немой Веры. Ваш сын и брат. 1965

 

Вернемся к предыдущей картине Шукшина. Путь героя там – путь к Любви через преодоление Смерти. К такой любви, которая является нам уже как бы низведенная с небес. Осмелюсь предположить, что в следующем фильме режиссера она как раз и принимает образ немой Веры. 

Вспомним, что происходит с неземным идеалом Пашки в завершающих эпизодах "Такого парня". Сосед Колокольникова по палате – учитель – убеждает Павла, что в жизни есть совсем счастливые люди. В качестве примера приводит сочинение одного из своих малолетних учеников, который увлеченно описывает, как ходил с пацанами в лес, как зорил птичьи гнезда, повествует о простых радостях и горестях. Какое же тут счастье, удивляется Пашка.

Самое обыкновенное: человек каждый день открывает для себя мир. Он умеет смеяться, плакать. И прощать умеет. И делает это от души. Это — счастье. Несмотря на то, что мальчишка этот маленький еще, найдется кто-нибудь и большого его научит таким же быть. Каким? Добрым, простым, честным. Учитель уверяет Павла, что и он, Пашка, тоже счастливый, только ему учиться  надо. Он  ведь хороший  парень, врет складно, а знает мало.

Вряд ли стоит лишний раз напоминать, сколь жизнеопределяющей для  Шукшина была проблема обретения знания, причащения к высокой культуре. И, безусловно, не только в его собственном духовном становлении, но и в становлении его героя – человека из крестьянских низов.

В фильме фигура престарелого больного учителя к финалу буквально возносится до образа Учителя, исполняющего миссию. С этой целью, вероятно, автор и переносит персонажа  Евгения Тетерина в завершающую часть видения Павла, чего нет в сценарии. Колокольников видит себя чуть не младенцем у истоков жизненного пути. Он в белой нательной рубахе. А  Настя уже не в одеянии Смерти, а в подвенечном наряде Невесты. Учитель появляется во сне тогда, когда нужно произнести существенную для  понимания происходящего реплику: Учиться можно не только в школе. Жизнь – это, брат, тоже школа, только лучше…

Теперь понятно, во-первых, что и Пашка из числа тех счастливых, которые, подобно подопечным учителя, каждодневно и самым обыкновенным образом открывают для себя мир. Во-вторых, Пашка, с помощью учителя, ненатужно воспринимает идею счастья и любви как ежедневно обретаемого духовного знания. 

Путь героя, в таком преломлении, – это путь к некоему высшему  постижению мира, о чем и сообщают ему чуть не сам Мессия (учитель) и Святой Дух (Настя-Любовь). Само же это знание – естественным образом постигаемая жизнь, по их толкованию. Вот, собственно, та высшая духовная инстанция в пространстве движения между. К ней как к обретаемому  личному Богу апеллируют и автор, и его герой, преодолевая стагнацию мира, преодолевая смерть. Однако в "Таком парне" это преодоление выглядит скорее желанным, нежели реальным, состоявшимся, если смотреть на картину Шукшина из середины 1960-х. Напомню, что как раз в 1964 году сильно пострадал фундатор оттепели Никита Хрущев: в октябре его немножечко того, и тут узнали мы всю правду про него…

В "Вашем сыне" образ духовного восхождения сквозь все перипетии жизни и в ее постижении Шукшин связал уже не с притчей, а с образом конкретного человека, с образом немой Веры. Отчего, я думаю, он и наделил сестру братьев Воеводиных соответствующим именем.  Как бы там ни складывались взаимоотношения в семье и самой семьи с окружающим миром, Вера всегда пребудет. Уберите героиню Марты Граховой из сюжета, и фильм утратит приподнятость, потонет в быте, бесповоротно заземлится.

 

Василий Шукшин с оператором Валерием Гинзбургом на съемках фильма. Ваш сын и брат. 1965

 

Примечателен, с точки зрения значимости этой героини, финал картины. Напомню, что перед завершающими фильм эпизодами мы видим долгий проход немой девушки по деревне. И он подобен плавному полету,  парению.  Вера движется, будто отрываясь от земли, как в рапиде, когда  демонстрирует  односельчанам свою обновку – подаренное братом платье. Затем камера Гинзбурга как бы возвращает нас к кадрам пролога – к неспешной повседневной жизни деревни с ее забавными подробностями, которые теперь, возвышаясь под знаком Веры, приобретают надбытовую  значимость.

Финал. Раннее утро. Вполне бытовая картинка. Старик-отец пытается поправить свороченные кем-то столбы ворот его подворья.  Вокруг собралась бригада плотников. Беседуют, ждут Василия Воеводина, чтобы вместе с ним отправиться на строительство местной школы. Воеводин-старший с удовольствием рассказывает о пьянке накануне в честь приезда старшего сына. Он-то, Игнат, и своротил столбы, демонстрируя свою дурную силу. (Замечу попутно: ситуация очень напоминает сцену из "Сибириады" Кончаловского, когда Алексей Устюжанин, прибывший в родную Елань с буровой бригадой, сворачивает трактором ворота хутора, которые позднее уже не в силах будет поднять и поставить на место.) Если раньше старик Воеводин ворчал на сына, то сейчас хвастает его мощью. Кто-то из плотников-женолюбов настойчиво интересуется, какова на вид молодая супруга  Игната. Тут из  избы и является своей "рапидной" походкой Вера, как бы приподнимая уж слишком заземлившуюся сцену. А чтобы не очень акцентировать это ангельское парение девушки, автор заставляет ее отца произнести недовольную реплику: Вера мешает мужской беседе.

И только после появления немой, уже во время работы Василий читает своим коллегам-плотникам письмо Степана, который обещает вернуться из зоны осенью. И вместе с текстом письма он как бы возвращается, незримо присутствует здесь. Кто-то из плотников, кажется, тот, кто особо живо интересовался Шурупчиком, женой Игната, произносит: Жил бы как положено, ничего бы не случилось. У него интересуются (и, кажется,  голосом самого Шукшина): А как положено, Петя?Ну, нельзя же совершать такие дурацкие поступки! Разве неправильно?Правильно, Петя. Правильно, – отвечает тот же голос с  явной иронией.

В этот момент все участники разговора поворачивают головы в сторону: в следующих кадрах мчит, перекатываясь на валунах, Катунь. Та Катунь, которая у Шукшина, вероятно, сопрягается с образом самой Жизни, сосредотачивающей в себе чаемое тайное знание[1].

Если бы не легкокрылые проходы-полеты немой Веры; если бы не этот будто ею и предуказанный финал с репликой, что не все в нашем существовании происходит как положено, подразумевающей смысловую полифонию и разнообразие жизни, у которой много чему можно научиться. Если бы, наконец, не символ этой жизни – мощно мчащая Катунь, то обозначенная ранее оппозиция "город-деревня" исчерпала бы унылой знаковостью фильм Шукшина. Однако Шукшин далек от шахматной классификации образов. Его фильм гораздо полнее. И полнится он неутолимой жаждой некоего высшего  знания.

Продолжение следует...

 

[1] В финальной сцене сценарного варианта с возвратившимся Степаном явление Веры имеет ту же, как мне кажется, смысловую нагрузку. 

        … Еще когда мужики только подошли, из дома вышла немая Вера, увидела посторонних, вернулась, надела вчерашнее дареное платье и прошлась по двору, вроде по делу. Потом ушла в дом, опять сняла его и пошла на работу в своем обычном.
        ... Шли по улице неторопливо. Разговаривали.
        … Немая, которая шла с ними вместе, свернула в переулок. Под селом, из-за гор, вставало огромное солнце. Там и здесь хлопали калитки, выходили  на работу. Ночью прошел небольшой дождик. Умытая земля парила под первыми лучами, дышала всей грудью. Идут улицей плотники -- строить.
См. также
Все материалы Культпросвета