Показать меню
Художества
Художник Верещагин между войной и хурдой-мурдой
В.Верещагин. Двери Тимура. Фрагмент. 1872 ГТГ. Москва

Художник Верещагин между войной и хурдой-мурдой

Фрагменты из туркестанских записей

2 апреля 2018

В Третьяковской галерее по 15 июля работает грандиозная выставка-блокбастер Василия Верещагина, первого русского живописца на Востоке, создателя выдающихся зрелищных, фотографически-детальных, почти репортерских серий: Туркестанской, Индийской, Японской. В 1867 году Василий Васильевич в звании прапорщика поступил в распоряжение генерал-губернатора Туркестана Константина фон Кауфмана и совершил путешествие по присоединенным к Российской Империи землям. Второе путешествие в Среднюю Азию он предпринял в 1869–1870 годах. В 1893 году вышла книга его воспоминаний "На войне в Азии и Европе", где Туркестан предстал в житейской теплоте человеческих проявлений и предметного мира со всей его незатейливой "хурдой-мурдой" – редкой гостьей больших картин Верещагина и частой – его этюдов и жанровых сценок, не помнящих смерти. В собранных им по свету "Наивностях", мимолетных анекдотах, выразительно почти сюрреалистическое сочетание того и другого:

В том же самаркандском походе, в саду, где стоял штаб, командующий войсками держал военный совет: 5 или 6 генералов беседовали, сидя на земле в тени деревьев, а мы, молодежь, стояли поодаль и, конечно, не скучали, болтали, смеялись, кто острил, кто старался издали угадать, о чем могла идти речь у начальства. Я, художник, например, прищуривал глаза, любовался эффектом светлого пятна, образуемого белыми кителями на ярком фоне окружавшей зелени; а один артиллерийский офицер, очень милый, образованный, выпалил вдруг таким замечанием: – Ах, славно их превосходительства сидят – одним снарядом я бы их всех уложил!

Василий Верещагин был убит 13 апреля 1904 года при взрыве броненосца "Петропавловск" на рейде Порт-Артура. По себе он оставил не столько героические батальные полотна, сколько напоминания о смертном ужасе войны в хрониках гибели русских отрядов, в "Апофеозе войны" – этой посвященной "завоевателям прошедшим, настоящим и будущим" горе черепов среди смертной пустыни. 

В пользу мирной "хурды-мурды" – фрагмент из туркестанского травелога Верещагина с рыбалкой, базарами, питейными заведениями и "незамечательными людьми", не менее красочное свидетельство о том, как огромен и в то же время мал мир.

 

Василий Верещагин. Русский лагерь в Туркестане. 1860-е. Частная колллекция

 

ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО СРЕДНЕЙ АЗИИ

 

Сеют здесь пшеницу, ячмень, просо, горох, лен; из семян льна жмут масло, волокно же варвары употребляют на подтопку. Есть сарачинское пшено, но мало, потому что оно требует большой и частой поливки; его много в долине Ангрена и далее к Тляу и к Ходженту. Сеют мак, который идет в пищу; из него делают род похлебки, а из скорлупы жмут кукнар, хотя сильно хмельной и потому противный мусульманскому богу напиток, но неоговоренный Кораном и потому веселящий сердца правоверных туземцев без удручения их совести. Впрочем, жители не брезгают и виноградным вином, когда можно раздобыться им, и только более совестливые из них успокаивают себя тем, что разбавляют вино своею бузою или, вернее, в водку и вино, делаемое из винограда, подбавляют бузы: выходит и людям приятно, и Корану необидно. Один из провожавших меня казаков, бывший при взятии крепости Джузак, говорил мне, что они нашли там много вина и водки. [...]

 

Василий Верещагин. Парламентеры. Сдавайся. – Убирайся к черту! 1973. ГТГ, Москва

 

В одной большой деревне Ходжакент мы остановились. Мужчины большею частью были на работе, женщины же целыми семьями выскакивали посмотреть на урусов; некоторые боязливо выглядывали, спрятавшись за что-нибудь; другие, видя, что никого из своих мужчин нет, показывались смелее, улыбались, кивали головами и даже покрикивали: аман (аман – будь здоров)...

Лишь только мы поместились в отведенном нам домишке, как на новоселье собралось к нам множество народа, старого и малого. Стали допытывать, кто я, куда и с какою целью еду?

Объяснять туземцу возможность существования не прямо практической, а отвлеченной, научной или художественной цели – потерянное время: он не поймет этого, и потому, как я ни старался объяснить, что еду просто для того, чтоб познакомиться с краем, еще мало известным нам, русским, познакомиться с жителями, с их житьем-бытьем и потом, в свою очередь, познакомить с этим других, живущих далеко отсюда – они не могли взять этого в толк и так, кажется, и остались в убеждении, что дело не совсем ладно, что еду я для каких-нибудь розысков.

Я расспрашивал, между прочим, об окрестностях и о дорогах отсюда к Ходженту и к Джузаку, причем вынул карту, по которой смотрел называемые ими деревни на пути. Карта эта возбудила всеобщее любопытство, а когда я по ней назвал окрестные селения и сказал, что могу по ней перечислить все деревни и города, реки, горы и степи, не только Туркестанской области, но и Коканда и Бухары, то удивлению не было границ.

 

Василий Верещагин. Мавзолей Гур-Эмир. Самарканд. 1870. ГТГ, Москва

 

Деревня Ходжакент расположена близ Сыр-Дарьи, в сотне шагов от нее; дом, в котором я живу, стоит на берегу арыка (арык – канава), широкого, с высокими берегами, ведущего воду с полей к мельницам и потом в Сыр-Дарью. Набережная этого арыка, осаженная кое-где деревьями, составляет лучшую во всем селении улицу; на ней помещается между прочим одна из двух имеющихся в деревне лавочек, около которой ежедневно, по вечерам после работы собирается народ: кто просто посидеть в компании, кто поболтать, перекинуться словечком, узнать новости, которые, если только имеются, непременно будут туда снесены, а кто поиграть в игру, сходную с нашею шашечною: прутиком расчерчиваются на земле фигуры, по которым ходят красненькими и серенькими камышками; я подсаживался иногда к игрокам и, разумеется, постоянно проигрывал, к большому удовольствию и смеху всей публики.

В те дни, когда в Чиназе базар, собрание в лавочке бывает многолюднее и оживленнее; ездившие на базар сообщают собранные там новости и сплетни, а так как новостей и сплетен на всяком базаре больше, чем товару, то и материала для разговоров ходжакентцев, собравшихся у лавочки, бывало немало, притом разговоров самого разнообразного сорта, начиная от крупного местного политического события до мелкой дневной новости. Один раз аксакал, т. е. старшина (буквально аксакал значит белая борода, ак – белая, сакал – борода), пресерьезно сообщил мне, что продавали-де на базаре рыжую кобылу, продавали не просто, а с барабанным боем. Так как народу на базаре при этой продаже, вероятно, было немало, то, без сомнения, о продаже рыжей кобылы с барабанным боем, о ее цене, летах, пороках, достоинствах и проч. узнали и толковали далеко по окрестностям...

 

Василий Верещагин. Нападают врасплох. 1871. ГТГ, Москва

 

Кроме городов, базары еще бывают в больших деревнях и один раз в назначенный день недели: по понедельникам, например, базар бывает в этой деревне, по вторникам – в той, по средам – в третьей и т. д., так что каждый день может крестьянин купить, что ему нужно, посплетничать, сколько душа его просит, не ездя для этого в далеко отстоящий город. В Ходжакенте базаров не было потому именно, что он недалеко от Чиназа.

Садов в Ходжакенте мало; улицы, кроме большой, о которой я упоминал, грязны, узки и во время дождей просто непроходимы; дома, за исключением немногих зажиточных, весьма жалкого вида; они, как и все, построены из земляных комьев и грязи. Недалеко от моего дома была мечеть – небольшое, простое снаружи и внутри зданьице, каждое утро и вечер наполнявшееся крестьянами, совершавшими положенный намаз. Я замечал, впрочем, что посещали мечеть далеко не все жители, а больше только люди пожилые, старики.

Управление деревни сосредоточивается в руках старшины и казы (каза – духовное лицо, род судьи); должности эти не выборные, а по назначению и в большинстве случаев даже наследственные – так, мой приятель Таш, аксакал Ходжакента, наследовал должность от отца, который, в свою очередь, получил ее от своего родителя и т. д. При таком порядке управление, разумеется, чисто патриархальное в самом многозначительном смысле этого слова: аксакал и казы, на условии взаимного дележа, грабят народ, и, сколько мне ни случалось слышать, людей честных в том смысле, как мы это слово понимаем, нелицеприятно, без взяток и поборов судящих и управляющих, между ними нет. Новое положение, введенное русскими, делающее почти все должности избирательными, без сомнения, не по вкусу будет деревенским аристократам, зато байгуши (бедняки) вздохнут свободнее. [...]

 

Василий Верещагин.  Смертельно раненный. 1873. ГТГ, Москва

 

Долго ли, коротко ли ехали мы, но наехали на кочевку киргизов, в которой остановились ненадолго, отдохнули и подкрепились гатыхом (гатых – кислое молоко). Кочевка принадлежала таминским же киргизам и смотрела очень бедно.

Я побродил по палаткам и в некоторых был так нескромен, что развернул и раскрыл все мешочки, узелки, тряпочки, лежавшие по углам и висевшие по стенкам кибитки: тут просо, немножко риса или конопли; там шерсть, лоскутки и разная хурда-мурда незатейливого, неприхотливого быта; стоит станок для пряжи хлопчатой бумаги, скатанной для этого в трубочки. Я нарочно сказал, что не знаю употребления этой машинки; хозяйка, пожилая киргизка, любезно села и допряла начатый моточек; я выразил удивление, улыбнулся – улыбнулись и киргизы, вероятно, моей простоте.

 

Василий Верещагин. Богатый киргизский охотник с соколом. 1871. ГТГ, Москва

 

На прощание я отдарил бабусю за ее вкусный гатых платком ярко-красного цвета, предметом, может быть, давнишних желаний ее дочери, которая, мимоходом сказать, во все время моего пребывания в юрте сидела, забившись под одеяла и разную рухлядь, и только испуганным, неровным дыханием давала знать о своем существовании. Впрочем, фигура матери, становившейся в позу курицы, защищающей своего цыпленка, перед тем местом, куда запряталась дочь, каждый раз как я приближался к нему, давала понимать, что тут находится вещь, которую она с меньшей готовностью допустит открыть и посмотреть, чем мешочек с просом или коноплею. [...] 

 

Василий Верещагин. Торжествуют. 1872. ГТГ, Москва

 

Раз позвали меня посмотреть, как ловят рыбу. Кроме нескольких взрослых крестьян пошла волонтерами огромная толпа ребятишек. Орудием для ловли была простая сетка на палке. Старшие рыболовы разделись и в одних кратчайших штанишках спустились в арык: один стал держать сетку, другие, зайдя немного выше, загонять в нее рыбу – нечто вроде нашей ловли в верши, с той только разницею, что здесь операция похитрее: ставят сетку и начинают загонять в нее рыбу только тогда, когда увидят ее. "Эй, сюда, сюда! – кричит увидевший какого-нибудь злополучного окуня. – Здесь, вот он стоит в траве; вот, вот сейчас сюда ускочил!.."

При этом увидевший и вся ватага бросаются за ускочившею рыбою и, двигаясь по направлению к сетке, шарят руками и ногами по всем ямам и зажорам. Другая рыба, ушедши от всего этого шума и гама, преспокойно прошла бы между сеткою и берегом, потому что там всегда остается доброе пространство, но здешняя, которая или очень глупа, или чересчур уж добродушна, часто попадается в расставленную ей сеть.

В одном месте, двигаясь по арыку, набрели мы на запруду, поднявшую воду в верхних частях и спустившую в низших, проходивших нашею деревнею: хозяева прилегающих к этим местам рисовых полей устроили эту маленькую шалость в невинном желании сытнее напоить свои поля в ущерб своим соседям, букинцам. "Так вот отчего у нас так мало воды! Разваливай, ребята, запруду!" Большой и малый на "ура" бросились вынимать колья, вытаскивать укрепленные между ними комья глины и дерна, и высоко скопившаяся вода с шумом двинулась вниз.

 

Василий Верещагин. Представляют трофеи. 1872. ГТГ, Москва

 

В один хороший, ясный день в Буке был базар, на который с утра отправилось все население дома моего хозяина. Я пошел один, не закупать что-либо, а так побродить, посмотреть. Я говорил уже, что каждый день недели бывает базар в которой-нибудь из окрестных деревень: в Буке, например, базар по понедельникам, в Ак-Кургане – по пятницам, в Псхенте – по средам и т. д.

На базарной площади около лавчонок, в которых обыкновенно не видно было ни души, теперь толпилось множество народа и конного, и пешего, съехавшегося со всех окрестностей не столько, разумеется, для закупок, сколько для свидания с родными, знакомыми, для собирания новостей и сплетен; иной из-за двадцати верст торопится, спешит, боится опоздать – для чего? Чтоб поглазеть на толпу, целый день проболтаться между гуторящим народом, сунуть нос во все сделки, продажи, мены, во все споры, ссоры, если такие случатся, подставить свой рот под угощение, если оно предложится, и с запасом сведений и спокойною совестью возвратиться восвояси.

Вот, вытянувшись в несколько шеренг, сидят работающие веретенья, кто под шалашиком из циновок, кто просто на солнце. Они работают безустанно на своих простеньких станочках и едва успевают удовлетворять спросу туземных дам, около них толкущихся.

 

Василий Верещагин. Мавзолей Шах-и-Зинда в Самарканде. 1870. ГТГ, Москва

 

Евреи торгуют немного чаем и вообще всем, чем случится, но преимущественно сырым шелком; они и торговцы красным товаром, развесившие свои яркие богатства по обеим сторонам целой линии лавок, занимают самую фешенебельную часть базара.

Тут же без лавок, просто на земле, разложены бязи (бумажная материя), разные крашеные ткани, множество халатов и многие принадлежности костюма. Тут же лавочки с зеркальцами, ножичками, кожаными кошельками и разными разностями, разными мелочами. Невдалеке лавочки, в которых стряпают и пекут превкусные пирожки самуса и варят в пару пельмени.

Мясники, торговцы конопляным маслом и вышивками и другими, менее деликатными предметами держатся больше по краям базара; с краев же идет продажа лошадей, баранов, коров, верблюдов и т.д.; здесь почти все, и покупатели и продавцы, и мужчины и женщины, верхами.

Бродя там и сям, я понакупил кое-каких мелочей, но больше приценивался, присматривался и к товарам, и к физиономиям самих продающих; с другой стороны, и меня, в моем европейском пальто, осматривали с немалым вниманием и изумлением и закидывали вопросами: "Кто ты? Ногай (татарин)? Откуда ты? Ты купец?" – "Купец", – отвечаю. "Чем торгуешь?" – "Всем понемногу". – "Значит, разным товаром?" – "Да, разным товаром". – "Где твоя лавка? В Ташкенте есть у тебя лавка?" – "Есть". – "А в Чиназе есть?" – "В Чиназе нет". – "А зачем ты эту чалму купил? Веретенья эти тебе зачем?"...

 

Василий Верещагин. Узбек, продавец посуды. 1873. ГТГ, Москва

 

С базара я зашел в календархан, грязную избушку, стоящую в прелестнейшем месте, в чаще деревьев на берегу широкого арыка. Народа застал там немного и то не постоянных обитателей, а посторонних, захожих bonvivants; часть их курила крепкий наша, другая спала врастяжку, должно быть, после лишнего приема кукнара. Постоянные обитатели календархана, диваны, отсутствовали; все они на базаре, где их остроконечные шапки и отборные лохмотья всюду виднеются между народом.

Один, я видел, таскает в чем-то вроде старого шлема с продетыми в края веревочками тлеющую пахучую траву; он с серьезным видом, заботливо, как бы делая важное дело, обходит всех по очереди, всем подставляет это благовоние, и потому ли, что трава эта хорошо пахнет, или потому, что она из какого-нибудь священного места – никто не отказывается опустить в дым свои руки, а потом провести ими по лицу и по бороде; но обычную чеху за это подает не всякий.

 

Василий Верещагин. Мулла Рахим и мулла Керим по дороге на базар ссорятся. 1873. ГТГ, Москва

 

Перед каким-то тучным человеком, рассчитывавшимся мелкими деньгами и не обращавшим на него внимания, диван мой остановился и немилосердно обкуривал его в ожидании подачи. Я хотел посмотреть, кто из них, отказывающий или просящий, лучше выдержит характер, но так и не дождался; когда я отошел, простоявши на месте добрый десяток минут, первый все еще возился с деньгами и делал вид, что не замечает нищего; второй продолжал наделять его благоуханиями, в чаянии – бог не без милости – одной чехи...

Из новостей, ходивших на базаре, была одна крупная: именно рассказывали, что эмир бухарский в Самарканде и готовится воевать с Россиею. Я посмеялся тогда вздору, каким показалось мне это известие, но оно оказалось вскоре если не совсем справедливым, то близким к тому.

 

Василий Верещагин. Дервиши в праздничных нарядах. Ташкент. 1870. ГТГ, Москва

 

 

Василий Верещагин. У дверей мечети. 1873. ГРМ, Санкт-Петербург

 

                                                  Индийская серия

 

Василий Верещагин. Повозка в Дели.

 

Василий Верещагин. Ворота около Кутуб-Минара. Старый Дели 1875

 

Василий Верещагин. Повозка богатых людей в Дели. 1975. ГТГ, Москва

 

Василий Верещагин. Садовая калитка в Чугучаке. 1870. ГТГ, Москва

 

Василий Верещагин. Гималайский пони. 1875. ГТГ, Москва

 

Василий Верещагин. Гробница Шейха Селима Чишти в Фатехпур-Сикри. 1876. ГТГ, Москва

 

Василий Верещагин. Мавзолей Тадж-Махал в Агре. 1876. ГТГ, Москва

 

Василий Верещагин, Королевский слон. 1876. Частная коллекция

 

Что читать:

Верещагин В.В. Повести. Очерки. Воспоминания. Сост. и примеч. В. А. Кошелева и А. В. Чернова. М.: Сов. Россия, 1990
             Верещагин В.В. Избранные письма. М.: Изобразительное искусство, 1981
             Верещагин В.В. Воспоминания сына художника. Л.: Художник РСФСР, 1978
             Переписка В.В. Верещагина и П.М. Третьякова. 1874-1898. М.: Искусство, 1963

 

См. также
Все материалы Культпросвета