Показать меню
Художества
Несколько взглядов на собор Парижской Богоматери
Матисс. Нотр-Дам после полудня. Фр. 1902. Олбрайт-Нокс, Буффало

Несколько взглядов на собор Парижской Богоматери

В красках и судьбах, а также в химерах, гаргантюа и пантагрюэлях

17 апреля 2019 Тихон Пашков ,          
 
Сносят Нотр-Дам,
Отбойные молотки стучат,
А люди говорят,
Что делать, есть программа.
Снесли же тут недавно и Сен-Симфорьен,
И Старый Сен-Жермен,
И Сен-Дени-дю-Па, и Сен-Марсьяль,
И Сен-Жан-ан-Рон, а он существовал
С 1754 года
Не пора ли приняться за что-то покрупнее.

Раймон Кено. Чья очередь. 1961

 

Виктор Гюго взялся писать "Собор Парижской Богоматери" (и закончил его в 1831 году), чтобы спасти собор от разрушения. Замысел романа продиктован сознанием мимолетности, непрочности. Гюго, перечисляя ущерб, нанесенный собору не временем – людьми, отталкивается от исчезнувшего со стены греческого слова:

Позже эту стену (я даже точно не припомню, какую именно) не то выскоблили, не то закрасили, и надпись исчезла. Именно так в течение вот уже двухсот лет поступают с чудесными церквами средневековья. Их увечат как угодно и изнутри и снаружи. Священник их перекрашивает, архитектор скоблит; потом приходит народ и разрушает их. И вот ничего не осталось ни от таинственного слова, высеченного в стене сумрачной башни собора, ни от той неведомой судьбы, которую это слово так печально обозначало, ничего, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги им посвящает. Несколько столетий тому назад исчез из числа живых человек, начертавший на стене это слово; исчезло со стены собора и само слово; быть может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор. 

Несколько веков люди вглядывались в это здание на острове Сите. Интереснее всего было бы проследить за этими любящими глазами, узнать историю не ущерба и разрушений, но метаморфоз того что не вмещается в пределы взгляда, как близость собственного "я" , по выражению поэта Рильке, возведшего свой "Собор".

 

 
Жан Фуке. Часослов Этьена Шевалье. 1452-1460. Метрополитен. Нью-Йорк

Работа Жана Фуке над "Часословом" началась на самом излете Столетней войны (1337 -1453). Англичане еще хозяйничали в Париже. Французский двор обосновался в Туре, где Фуке и "вспоминал" этот вид на далекий собор Нотр-Дам, пейзаж, в который вписана евангельская сцена сошествия Святого Духа в Иерусалиме или Пятидесятницы: "Десница Господа защищает верных от бесов". Справа – мост Сен Мишель. В искусном умении сопрягать тысячелетия и отдаленнные земли с мастером Жаном сравнится романтик Жерар де Нерваль: Старинный Нотр-Дам, увидит он паденье Парижа, как его он видел зарожденье. Немало тысяч лет он простоит, пока теченье времени, как волк, рыча от злости, порвет железный нерв, переломает кости, и каменный каркас перегрызут века.

 

 

Анри и Шарль Бобрен. Портрет королевы Марии Терезии, покровительницы собора Нотр-Дам-де-Пари. 1670

Мария Терезия из дома Габсбургов, инфанта Испании стала первой женой короля Франции Людовика XIV. В детстве ее писал Веласкес. Французские королевские художники, кузены Анри и Шарль Бобрен вложили в ее ладонь собор Парижской Богматери. Будучи модными придворными портретистами, они изобразили едва ли не всех будущих персонажей Дюма-отца.

 

 

Гюстав Доре. "Гаргантюа и Пантагрюэль" Франсуа  Рабле. Иллюстрация. 1854

Доре иллюстрирует XVII главу "Гаргантюа и Пантагрюэля", написанного Рабле в 1534 году: "О том, как Гаргантюа отплатил парижанам за оказанный ему прием и как он унес большие колокола с Собора Богоматери":

Отдохнув несколько дней, Гаргантюа пошел осматривать город, и все глазели на него с великим изумлением: должно заметить, что в Париже живут такие олухи, тупицы и зеваки, что любой фигляр, торговец реликвиями, мул с бубенцами или же уличный музыкант соберут здесь больше народа, нежели хороший проповедник.
И так неотступно они его преследовали, что он вынужден был усесться на башни Собора Богоматери. Посиживая на башнях и видя, сколько внизу собралось народа, он объявил во всеуслышание:
– Должно полагать, эти протобестии ждут, чтобы я уплатил им за въезд и за прием. Добро! С кем угодно готов держать пари, что я их сейчас попотчую вином, но только для смеха.
С этими словами он, посмеиваясь, отстегнул свой несравненный гульфик, извлек оттуда нечто и столь обильно оросил собравшихся, что двести шестьдесят тысяч четыреста восемнадцать человек утонули, не считая женщин и детей.
Лишь немногим благодаря проворству ног удалось спастись от наводнения; когда же они очутились в верхней части Университетского квартала, то, обливаясь потом, откашливаясь, отплевываясь, отдуваясь, начали клясться и божиться, иные – в гневе, иные – со смехом:
– Клянусь язвами исподними, истинный рог, отсохни у меня что хочешь, клянусь раками, ро cab de bious, das dich Gots leiden shend, pote de Christo, клянусь чревом святого Кене, ей-же-ей, клянусь святым Фиакром Брийским, святым Треньяном, свидетель мне – святой Тибо, клянусь Господней Пасхой, клянусь Рождеством, пусть меня черт возьмет, клянусь святой Сосиской, святым Хродегангом, которого побили печеными яблоками, святым апостолом Препохабием, святым Удом, святой угодницей Милашкой, ну и окатил же он нас, ну и пари ж он придумал для смеха!
Так с тех пор и назвали этот город – Париж, а прежде, как утверждает в кн. IV Страбон, он назывался Левкецией, что по-гречески означает Белянка, по причине особой белизны бедер у местных дам. А так как все, кто присутствовал при переименовании города, не оставили в покое святых своего прихода, ибо парижане, народ разношерстный и разнокалиберный, по природе своей не только отменные законники, но и отменные похабники, отличающиеся к тому же некоторой заносчивостью, то это дало основание Иоаннинусу де Барранко в книге De copiositate reverentiarum утверждать, что слово парижане происходит от греческого паррезиане, то есть невоздержные на язык.
Засим Гаргантюа осмотрел большие колокола, висевшие на соборных башнях, и весьма мелодично в них зазвонил. Тут ему пришло в голову, что они с успехом могли бы заменить бубенцы на шее у его кобылы, каковую он собирался отправить к отцу с немалым грузом сыра бри и свежих сельдей, а посему он унес колокола к себе.

 

 

Жак-Луи Давид. Коронация императора Наполеона I и императрицы Жозефины в соборе Парижской Богоматери 2 декабря 1804 года. 1805-1807. Лувр, Париж

В этой многофигурной композиции кроме Наполеона с Жозефиной и Папы Пия VII художник изобразил семью Наполеона, маршалов и консулов Франции, вписал по настоянию любящего сына отсутствовавшую на церемонии мать Бонапарта, Летицию Рамолино, а также разместил себя самого среди публики на самом дальнем плане. Изобразив в нижнем ярусе нарядную толпу, две трети пространства Давид посвящает внутреннему убранству собора, отдавая почести его архитектуре и Богу, в чьем доме разворачивается этот пышный и низкий спектакль. Таким его увидит Поль Верлен уже в конце того века:

Спокойной тишиной исполнен этот дом:
В нем явно властвует единый царь Всевышний.
Вечерни отошли; над черным алтарем
Лишь шесть мерцает свеч

100 тысяч франков, в которые Давид оценил свою работу, стали предметом тяжб с администрацией Наполеона, не желавшей платить. Но орден Почетного Легиона был выдан императором художнику без промедления и с эгоистичной похвалой: Вы тот, кто вернул во Францию хороший вкус.

 

 

Эмиль Арруар. Набережная Монтебелло, вид на Нотр-Дам. 1860. Музей Карнавале, Париж

С набережной Монтебелло малоизвестному у нас художнику Арруару отлично видно, как менялся собор Парижской Богоматери в ходе реконструкции, начатой архитектором Виолле-ле-Дюком в 1841 году. Слева от собора уже выросло здание новой ризницы, законченное в 1850 году, но еще отсутствует знаменитый стрельчатый шпиль, который появится за пересечением трансепта и простоит до апреля 2019 года. Не видать и каменных химер.

 

 

Шарль Мерийон. Химера Нотр-Дам. 1853. Метрополитен. Нью-Йорк

Шарль Мерион (1821-1862), будучи дальтоником, подался из живописцев в граверы. А о химерах и горгульях собора писал Константин Бальмонт:

Высо́ко на парижской Notre Dame
Красуются жестокие химеры.
Они умно́ уселись по местам.

В беспутстве соблюдая чувство меры,
И гнусность доведя до красоты,
Они могли бы нам являть примеры.

Святых легко смешаешь, а уродство
Всегда фигурно, личность в нем видна,
В чем явное пороков превосходство…
 

 

Максимилиан Люс. Набережная Сен Мишель. 1901. Орсе, Париж

Максимилиана Люса (1858 – 1941) называли честным художником с грубым талантом. Один из самых почитаемых во Франции неоимпрессионистов, анархист и политический активист видел подростком Парижскую коммуну, в молодости был арестован по подозрению в нападении на президента Республики Сади Карно, зарезанного в 1894 году на выставке в Лионе итальянским анархистом, а в старости отказался быть председателем Общества независимых художников из отвращения к вишистскому правительству. Из тюрьмы он вышел с альбомом портретов заключенных и всю жизнь писал рабочих, мастеровых и горожан без мрачности и пролетарской суровости. Даже Нотр-Дам у него впитал теплый солнечный свет, что случалось нечасто. Вот у того же  Гюго: суровый и мощный собор, который, по словам его летописцев, наводит страх.

 

 

Анри Матисс. Собор Парижской Богоматери после полудня. 1902. Галерея Олбрайт-Нокс , Буффало 

Матисс полагал, что все должно быть построено из частей, составляющих единое целое, человеческое тело, как собор. Он прожил в квартире на набережной Сен-Мишель много лет. Сена и Нотр-Дам-де-Пари были для него повседневным видом из окна, что придает его взгляду домашнее измерение. Так, без нюансировки, смотрят на родные, любимые лица. Справа оконная рама, а река и собор – лишь силуэты в лиловой дымке. Они созданы из одного материала: то ли собор медленно утекает под мост, то ли река встала дыбом и пролилась в небо. 

 

 

Анри Матисс. Нотр-Дам. 1914. Художественный музей Золотурна, Швейцария

В 1914 году Матисс повторил этот вид. Теперь он выглядит как акварельный рисунок, набросок. Тогда же добровольца Матисса по состоянию здоровья не взяли на Первую Мировую. Он остался у своего окошка и пережил следующую – у еще каких-то окон, у других рек и берегов, под другим небом.

 

 

Альбер Марке. Собор Парижской Богоматери. 1908. ГМИИ им. Пушкина, Москва

Серия видов Руанского собора Клода Моне оказала влияние на Матисса, Утрилло и – весьма специфическое – на их современника Альбера Марке (1884-1959), создавшего нечто противоположное чувственности импрессионистов. В стылый зимний, едва ли не русский, монохромный пейзаж вписан собор-завод с башнями-элеваторами. Недаром он в коллекции Пушкинского музея. Спустя три года Осип Мандельштам напишет:

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом - дуб, и всюду царь - отвес.
Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные ребра, -
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам...

 

 

Морис Утрилло. Собор Парижской Богоматери. 1909. Оранжери, Париж

В этой незаконченной работе Морис Утрилло строит свой собор как театральную декорацию или даже витраж. Фасад Нотр-Дам весь собран на плоскости, из фрагментов и оттенков – едва ли не в духе кубистов. Узкая полоска домов на прилегающей улице лишь подчеркивает эту игру ритмов. Между башнями – антенна более не существующего шпиля, отрощенного архитектором Виолле-ле-Дюком в 1860 году. За исключением мимолетного шпиля и деталей, тот же ритм чередующихся ярусов схвачен Гюго:

Вряд ли в истории архитектуры найдется страница прекраснее той, какою является фасад этого собора, где последовательно и в совокупности предстают перед нами три стрельчатых портала; над ними зубчатый карниз, словно расшитый двадцатью восемью королевскими нишами, громадное центральное окно-розетка с двумя другими окнами, расположенными по бокам, подобно священнику, стоящему между дьяконом и иподьяконом; высокая изящная аркада галереи с лепными украшениями в форме трилистника, поддерживающая на своих тонких колоннах тяжелую площадку, и, наконец, две мрачные массивные башни с шиферными навесами. Все эти гармонические части великолепного целого, воздвигнутые одни над другими и образующие пять гигантских ярусов, спокойно развертывают перед нашими глазами бесконечное разнообразие своих бесчисленных скульптурных, резных и чеканных деталей, в едином мощном порыве сливающихся с безмятежным величием целого.

См. также
Десять картин с зеркалами

Десять картин с зеркалами

Их могло быть сто или двести, подборка очень субъективная, но каждая картина из этой десятки имеет серьезные заслуги перед историей искусства

Все материалы Культпросвета