Показать меню
Дом Пашкова
Ольга Балла: «Блаженная иллюзия преодоления собственных границ»
Кирилл Каллиников. РИА-Новости

Ольга Балла: «Блаженная иллюзия преодоления собственных границ»

Интервью с человеком, который необыкновенно много читает

17 января 2014 Дмитрий Бавильский

Обозреватель журнала «Знание-сила» Ольга Балла кажется мне идеальным читателем. Возможно, нет больше в стране столь всеохватного критика со столь разнообразным кругом интересов. Балла удивительно много читает, крайне много и толково рецензирует, в ФБ коллекционирует картинки, посвященные усладе библиофильства, и ничуть не скрывает страсть запойно погружаться в чтение.

 

В одном из ваших блогов вы постоянно вывешиваете списки книг. Количество их ошеломляет. Какую часть своих доходов ежемесячно вы тратите на книги?

Цифра, в ее неразумной величине, скорее всего получится неутешительная. Впрочем, со временем она делается всё утешительнее, потому что с некоторых пор издательства дают книжки на рецензии. Случается, что и авторы дарят. И тут я немедленно начинаю чувствовать себя заранее виноватой и обязанной. И правильно: без этих стимулирующих чувств, увы, ничего не сделаешь. Но вообще арифметика тут простая: если денег на остальную жизнь хватает, значит, положение не катастрофично.

Как вы справляетесь со всеми этими книжными богатствами? Ведь вы берёте гораздо больше, чем можете переварить.

Справляюсь, признаться, плохо, хотела бы лучше. Покупаю, конечно же, про запас. Встречается интересная книжка — а вдруг потом не попадётся? Понятно, что я без этого упущенного обошлась, но как знать, не упусти я его, вдруг и жизнь, по крайней мере внутренняя, пошла бы по другому руслу? От книг это бывает.

Иные книги читаются сразу, иные ждут своего часа — и могут дождаться его нескоро. Некоторые по двадцать лет ждали, честное слово! Тут важно само чувство, что книжка у тебя есть и ты можешь её прочитать в любой момент. Но нахватывание книг в избытке -это, конечно, разновидность разврата, как, наверное, всякий избыток. Есть в этом и нечто безответственное: обзаводясь книгой, принимаешь на себя обязательства — перед ней и перед собой, обязуешься заплатить за её присутствие в твоей жизни временем, которое уйдёт на её чтение.

Кроме того, есть нечто очень притягательное в избытке как таковом. Почти как всё, что гибелью грозит, избыток тоже "для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья". Видимо, само обладание избыточным создаёт блаженную иллюзию преодоления или хотя бы преодолимости собственных границ.

Сколько времени вы обычно посвящаете чтению?

Пожалуй, всё то время, которое я не посвящаю иным неотменимым занятиям. По счастью, моя работа в своей основной части тоже состоит из чтения, так что тут граница между рабочим и личным временем размыта до исчезновения. Телевизора я не смотрю, фильмов, к сожалению, почти не воспринимаю. К ещё большему сожалению, плохо восприимчива к музыке. Поэтому форма отдыха тоже, сами понимаете, какая. Иной раз прочитаешь что-нибудь ради чистого удовольствия, а потом или напишешь об этом, или оно пригодится для писания чего-то, так что снова получается работа. Ещё можно читать в метро, в поездах и самолётах, в очередях, на остановках в ожидании транспорта… и перед компьютером, если он вдруг долго грузится!

 

Следуй за ним. Wang Qingsong. 2010. Венецианская биеннале. www.designboom
Следуй за ним. Wang Qingsong. 2010. www.designboom

 

Почему у вас не сложились отношения с кино, которое весьма некстати для многих заменило привычное чтение?

Дело, возможно, в индивидуальной восприимчивости: она обычно у людей распределена неравномерно, к чему-то она выше, к чему-то ниже. Мне внятнее и интереснее то, что выражено письменным текстом. В кино, как, кстати, и в музыке, и в театре — то есть в динамических искусствах, обладающих своей скоростью и своим временем, у меня вызывает внутреннее сопротивление то, что это время и эта скорость диктуются, навязываются моему восприятию. Письменный же текст можно воспринимать в своем собственном ритме. То есть по отношению к тексту я чувствую себя более свободной.

Чтение вас раскрепощает или сковывает?

— Конечно, раскрепощает. Даёт именно ту свободу, в которой, по идее, отказывают человеку скорби: учит выстраивать внутреннюю дистанцию между собой и тем, от чего грустно, горько и страшно. Это свобода, которая всегда с тобой.

От чего зависит скорость чтения? И сколько есть у вас скоростей?

— Пожалуй, от двух факторов: от степени сложности текста и от внутреннего состояния. Скоростей, как и всего прочего, я никогда не считала, но если говорить обобщённо, их две. Они соответствуют двум типам чтения. Быстрый и медленный типы чтения — это, соответственно, построчный и сразу целыми картинками-страницами.

Иногда читателю сложно сфокусировать внимание. Ловишь себя на том, что читая текст, вышиваешь поверх напечатанных строчек свои собственные мысли. У вас есть способы, как с этим бороться?

— Это совершенно нормально. Так — со своим поверх написанного — читает и тот, кто хорошо фокусирует внимание. Разве что он в меньшей степени это замечает.

Какие-нибудь границы своему самообразованию вы ставите?

Ох, да они сами ставятся! Прежде всего, тем, что есть интересное и неинтересное. Скажем, естественные науки, математика, экономика её уже вполне и убедительно доказали мою невосприимчивость к ним. Мне очень интересно всё, что относится к истории смыслов, идей и культур. При этом восточные культуры оставляют меня равнодушной, но очень интересны культуры европейские, особенно восточноевропейские. Интересно всё, относящееся к взаимодействию человека и обживаемого им пространства.

Восточноевропейские, как ваша фамилия Балла? Кстати, какого она происхождения и что означает?

Так и хочется съязвить, что фамилия — это историческая случайность. Фамилия — вещь вполне внешняя и вряд ли сама по себе располагает к тому или иному распределению интересов и восприимчивостей. Моя фамилия - венгерская. Когда-то, в юности, мне попалось на глаза, будто это архаичная, ныне уменьшительная, форма от имени Balázs, с тех пор так и помню. Понятно, что я человек Восточной Европы, её разломов и тупиков, окраин и закоулков, её тоски по центру и центральности.

Некоторое время назад вы собрали часть своих статей в трёхтомник. По какому принципу?

По простейшему: в него вошло то, что осталось мне симпатичным, что при перечитывании показалось мне в каком бы то ни было отношении важным Это была всего лишь некоторая самосистематизация.

Рецензии я складываю в отдельный ЖЖ, под ником gertman, — тоже просто для того, чтобы было удобно в них ориентироваться, находить нужное, другим показывать. А инициатива трёхтомника вообще принадлежала не мне, а издателю Сергею Юрьенену. Я же подумала: а почему не попробовать? Вообще же амбиции, связанные с тем, чтобы издаваться, у меня минимальны. Мне это бывает нужно по двум причинам: ради гонораров, которые при моей маленькой зарплате очень кстати, и для того, чтобы «отработать» книги, даваемые мне издателями на рецензию. За право бесплатно прочитать книжку не грех и потрудиться. Если хорошо подумать, найдётся и третья причина: публикации устанавливают социальные связи — мне как человеку не очень социальному это важно. Таким образом, связи между рецензиями, добывающими мне хлеб насущный, и блогом http://yettergjart.livejournal.com/ — никакой решительно, кроме разве той единственной, что и то и другое пишут одна рука и одна голова.

Что даёт вам ведение дневника?

Именно то, о чём говорила Лидия Яковлевна Гинзбург: «культуру внутренней жизни», прояснение не вполне ясного, космизацию, то есть упорядочивание, хаотического, собирание бытия, чтобы не растерялось, вообще сохранение конструктивного контакта с самой собой — даже если при этом не получается чаемой цельности. Дневник — это непрерывный опыт подвижности собственных границ, картография текучего. В дневнике, о книгах он или нет, именно то и привлекательно, что это, в принципе, не завершаемый текст, тут нельзя упереться в стенку. Это — работа, которую можно выполнять всегда и для которой всегда можно найти смысловые стимулы. Это работа, которая не оставит тебя, закончившись, наедине с пустотой. Сделанное-то ведь уходит. А дневник — это смысл и его источник, который всегда с тобой.

Ближайшей аналогией этому занятию мне видится взгляд в зеркало в то время, как причесываешься или одеваешься: контакт того, что ты есть вообще, с тем, что ты представляешь собой сию минуту.

У вас есть любимые дневники, на которые вы ориентируетесь?

Сразу приходят в голову три имени: это Лидия Гинзбург, Василий Розанов и Эмиль Чоран. Ещё, помню, с большой симпатией читала я больше десяти лет назад дневники Николая Николаевича Пунина. К числу формирующих, уже совсем давних впечатлений стоит отнести записные книжки Марины Цветаевой. Наряду с нею, прочитанной в девятнадцать лет, неизменно был Толстой (Лев, конечно). Из инокультурных вспоминаются Филипп Жакоте, Ив Бонфуа, Анри Мишо, Поль Валери, Франсис Понж... И как не вспомнить Монтеня, человека основополагающего! Как не вспомнить дневников Кафки. Я бы не сказала, что я на кого-то из них ориентируюсь (разве что это происходит очень неявно, но тогда я этого сама не замечаю), дневник ведь — и этим опять же хорош — вещь спонтанная, его не выстраиваешь, не подбиваешь под образец, он сам пишется, как ему случается. Это область свободы всё-таки.

Если говорить о жанрах, мне мила эссеистика и фрагменты. Мышление фрагментами мне весьма близко, оно не тащит мысль непременно в законченную цельность — в этом, я чувствую, часто есть насилие, но ловит мысль там, где она появилась, хоть бы и на полуслове, и отпускает, хотя бы тоже на полуслове.

Какой вам кажется нынешняя литературная ситуация? О чём следует говорить, о кризисе или расцвете?

— Думаю, оценивать происходящее как кризис или, напротив того, расцвет было бы чересчур категорично. Но назвать текущие процессы динамичными и интенсивными, думаю, есть основания. Наша культура, несомненно, утратила литературоцентричность, но никакой беды я в этом не вижу. Избавившись от задач держать на себе всю культуру в целом, формировать нравственность, политическую обстановку или ещё что-нибудь такое, литература может возделывать собственный сад — быть одной из разновидностей жизни, одним из её «сгущений». Как «следует быть», ведомо, полагаю, одному Творцу; я вообще не знаю, как «надо». Оценить литературную, культурную, книжную ситуацию можно лишь после того, как она стала прошлым, и её можно обозреть как целое.

Каких текстов вам не хватает? И каких, на ваш взгляд, сегодня в избытке?

— Я бы сказала, что мне не хватает не столько текстов, сколько культурообразующих фигур определённого типа: больших мыслителей, масштаба, скажем, Александра Пятигорского или Григория Померанца, мощных теоретиков культуры масштаба уже много лет покойного Александра Викторовича Михайлова или умершего недавно Вадима Львовича Рабиновича. Слава Богу, есть Вячеслав Вс. Иванов, Ольга Седакова, Михаил Эпштейн, но их исчезающе мало.

В избытке, кажется, неглубокой вторичной беллетристики и вторичной же поэтической продукции.

Чем вызван сегодняшний интерес к нон-фикшн? И не зависит ли это от нынешнего «провисания» беллетристики?

— Если такой интерес в самом деле существует, то могу предложить на правах вольного созерцателя даже несколько тому объяснений. Беллетристика, конечно, провисает, но где и когда массовый читатель ждал от беллетристики прорывов, неожиданностей и всяческих испытаний для его внутренних сил? Массовый спрос ориентирован на подтверждение своих ожиданий. Тиражированное и уже стёршееся от тиражированности создаёт эдакую зону устойчивости в культуре. Это область надёжной, защищающей рутины, потребность в которой у человека вообще достаточно высока.

Также может быть, что в противовес «придуманному» хочется «настоящего», и тогда уменьшение потребности в беллетристике можно связать с общекультурным ростом недоверчивости к вымыслу.

Еще может быть, что «средний» читатель, если мы говорим о нём, не хочет напрягать свое воображение — к чему литература вымысла предположительно взывает. То есть читатель стремится избегать дополнительных внутренних усилий. Ведь «прямо» подаваемый, «чистый» факт потреблять, по идее, проще.

Можно это связать и с ослаблением эстетических запросов — уменьшением потребности именно в эстетически значимых переживаниях.

Имею также соблазн думать, что, читая «не-выдуманное», человек таким образом стремится компенсировать недостаточность, неизбежную ограниченность собственного опыта.

Впрочем, что мы знаем о других? Думаю, что мы ничего о них не знаем!

 

Места в интернете, где можно почитать Ольгу Баллу:

Ссылки на библиографию

Дневник

Фотографии

Сны

Кулинарные рецепты

См. также
Все материалы Культпросвета