Показать меню
Дом Пашкова
Писатели путешествуют. Путевые дневники XVIII-XIX веков
Дорожный возок Екатерины II. Г.Д. Гоппе. Гравюра XIX века

Писатели путешествуют. Путевые дневники XVIII-XIX веков

О побегах, сентиментальных путешествиях и дороге к дому

21 января 2014 Дмитрий Бавильский

Если внимательно читать русские заметки о путешествиях прошлых веков, в глаза бросится их важная особенность: уехав за границу, автор крепко держит в уме оставленное дома. Из его головы нейдет безнадзорное российское пространство. Тогда как иностранцы, исключая командировочных немцев, в поездке целиком и полностью погружаются в новую реальность, русские странники всегда помнят о том, что ждет их по возвращении. Такова выразительная традиция русских классических травелогов — подробных и порой беллетризованных путевых дневников. Касается ли это сочинений Афанасия Никитина, чьи "Хождения за три моря" (1466–1472) считаются первым русским травелогом, или "Двукратных изысканий в Южном Ледовитом океане и плаванья вокруг света в продолжение 1819, 1820 и 1821 годов" Федора Беллинсгаузена.

Именно поэтому, подобно лесковскому Левше, создатели травелогов думают о том, как бы силой примера помочь стране и родному читателю. И если сообщают ему об удобствах чужого быта ("ружья кирпичом не чистят"), то, конечно, имея в виду привить полезный навык в отечестве. Наши классики не столько дивятся экзотике и удивляют ею читателя, сколько ищут пути улучшения привычной жизни, торят дорогу светлому завтра.

 

Александр Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву

Александр Радищев, правда, никуда из империи не выезжал. Для создания главной своей книги, разделенной на главки-топонимы, ему хватило 630 (если верить Эйдельману) верст из одной российской столицы в другую.

 

В.Н. Гаврилов. Радищев. 1954. Музей истории и археологии Надыма

 

Мученики советской средней школы, мы спешили избавиться от знакомства с этой "революционно настроенной" книгой, написанной тяжелым, вычурным языком XVIII века. Особенно после того, как учительница заставила нас заучивать наизусть фрагмент "звери алчные, пиявицы ненасытные..." из главы "Пешки", болтающийся в памяти до сих пор.

Между тем совсем недавно чердачинский литератор Влад Феркель перевел травелог Радищева, породивший, между прочим, целую волну подражаний и продолжений — вспомним, хотя бы "Москву — Петушки" Вен. Ерофеева — на современный русский язык, издал его отдельной книгой, тиражом 650 экземпляров — совсем как Радищев в 1790 году.

Очень жаль, что брошюры этой не было в моей средней школе. Очистившись от лексических непоняток, "Путешествие…", как ни странно, заблистало первозданными смыслами, которые я оценил только теперь.

Увлекшись, я бросился к литературоведам и узнал, например, что Радищев обращался напрямую к царице. Избранное им направление движения — из европеизированного Питера в дореформенную Москву — и было его предложением вернуть страну к допетровским временам.

А еще я вычитал, что книга Радищева снабжена важным мистическим подтекстом и построена по примеру трехступенчатого масонского продвижения к абсолютной Истине. Нет, не зря эту простую, на первый взгляд, книгу так ценил Юрий Лотман, посвятивший ей немало вдохновенных страниц в "Беседах о русской культуре".

Цитата: 

Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? то, чего отнять не можем, — воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли, хлеб и воду, но и самый свет. Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти её у него постепенно! С одной стороны — почти всесилие; с другой — немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и, по желанию своему, истец, против которого ответчик ничего сказать не смеет. Се жребий заклепанного во узы, се жребий заключенного в смрадной темнице, се жребий вола во ярме...

 

Николай Карамзин. Письма русского путешественника

Выдающийся русский писатель и просветитель покинул рубежи отечества, будучи совсем молодым человеком. В 23 года Карамзин выезжает из Петербурга в Пруссию, оттуда — в Саксонию, Швейцарию, Францию и Англию. На дворе 1789 год, в Европе разгорается революция, напугавшая Карамзина и поразившая его даже сильнее, чем встреча с философом Кантом и невстреча с Гёте, — великий автор "Фауста" лишь мелькнул в окне своего дома, но к чужестранцу так и не вышел.

Несмотря на то, что на стиль "Писем русского путешественника" весьма повлиял роман Лоренса Стерна "Сентиментальное путешествие", давший название целому направлению в истории европейской литературы. Но если Стерна интересовали не реальные факты, с которыми сталкивается его главный герой, а мир его переживаний и чувств, то Карамзин сочинял еще и "энциклопедию" современной ему европейской жизни.

По этой причине "Письма" Карамзина предельно информативны. Просветительский темперамент заставлял его фиксировать не только особенности политики стран, в которых он побывал, но и мельчайшие детали заграничного быта. Не говоря уже об описаниях музеев, церквей и архитектурных памятников.

Цитата: 

Меня встретил маленький, худой старичок, отменно белый и нежный. Первые мои слова были: "Я русский дворянин, люблю великих мужей и желаю изъявить моё почтение Канту". Он тотчас попросил меня сесть, говоря: "Я писал такое, что не может нравиться всем; не многие любят метафизические тонкости". С полчаса говорили мы о разных вещах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель…

 

Александр Пушкин. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года

Эти записки в пяти главах поэт вел в 1829 году во время поездки в Закавказье с русской армией генерала-фельдмаршала Ивана Паскевича — шла война с Турцией, начавшаяся годом раньше. Именно им мы обязаны одной из самых мощных сцен в русской документальной литературе.

Конечно, я имею ввиду нечаянную встречу путешественника с гробом своего друга и полного тезки — Александра Сергеевича Грибоедова, поэта и дипломата, убитого в Персии. Во второй главе "Путешествия" Пушкин оплакивает великого русского драматурга, и, отклонившись от литературного и географического маршрутов, создает один из самых точных и поэтичных некрологов в истории отечественной журналистики.

Роковые ущелья и перестрелки с горцами, сражение с сераскиром арзрумским, храбрость военных и отчаянное сопротивление "местного населения", придающие запискам Пушкина неповторимый колорит, описания азиатской роскоши в пятой главе — все эти чудеса пряной южной экзотики затмевает одна символически насыщенная встреча двух Александров Сергеевичей.

При публикации в "Современнике" из текста путевых записок выпало начало предисловия, а так же два фрагмента — разговор с линейскими казаками, конвоировавшими путешественников на родину, и записка, написанная по-французски о секте езидов.

Цитата: 

Не зная ни молитв, ни постов, ни жертвоприношений, езиды не имеют и никаких праздников. Однако на десятый день после августовского новолуния они собираются неподалеку от могилы шейха Ади. Это собрание, на которое стекается множество езидов из отдаленных местностей, длится весь день и всю последующую ночь. В течение пяти или шести дней до и после такого собрания небольшие караваны рискуют подвергнуться в равнинах Моссула и Курдистана нападению этих паломников, путешествующих всегда по нескольку человек вместе, и редкий год проходит без того, чтобы это паломничество не дало повода для какого-нибудь печального происшествия. Говорят, что много женщин-езидок, за исключением, впрочем, незамужних девушек, приходят из окрестных селений на это собрание и что в эту ночь после обильной еды и попойки, гасят все огни и больше уже не разговаривают до зари, — момента, когда все расходятся. Можно себе представить, что творится в этом молчании и под покровом тьмы…

 

Владимир Яковлев. Италия в 1847 году

Итальянская тема — одна из самых благодатных и обильных, причем не только в русской литературе, но и во всех основных литературах Европы. Начиная с XVI века жанр "гран-тура" стал неотъемлемым явлением эпохи Просвещения.

Состоятельные молодые и не очень мужчины из Франции, Англии и Германии путешествовали по Апеннинскому сапожку от трех месяцев (именно столько хватило знатоку искусства Ипполиту Тэну, чтобы написать знаменитый двухтомник "Путешествие по Италии") до трех лет — с полным погружением в языковую среду и нравы местного общества.

В XVIII и тем более в XIX веке гран-туры стали совсем уже массовыми, а свидетельства о перемещении по Италии с севера на юг (Милан — Венеция — Рим — Венеция — Флоренция и города Тосканы — Неаполь) или с юга на север (менее обязательные Сицилия, Пестум, Равенна, Падуя, Мантуя, Верона, Феррара, вплоть до какой-нибудь Бреши и Бергамо) выходили десятками.

Даже в России, где традиция литературных гран-туров сложилась уже ближе к Серебряному веку (Василий Розанов, Александр Блок и, разумеется, Павел Муратов), любой уважающий себя литературный журнал публиковал в петитной части "Письма из Италии", в которых упражнялись самые разные писатели — от западников до славянофилов. И здесь, помимо прочего, отметим "Итальянские письма" Степана Петровича Шевырева, опубликованные в тогдашнем "Телескопе".

Вообще на "итальянском пути" не только библиографов, но и простых читателей ожидают многочисленные открытия. Таковы лишь недавно опубликованные заметки художника Владимира Яковлева. Богатым человеком он не был, но столь прилежно обучался в Академии художеств, что был направлен в Италию "пенсионером".

Первостатейным живописцем Яковлев не стал. Вернувшись из Италии, он ослеп и вскоре умер, не успев дописать свои монументальные путешествия "по стране живописной природы и искусств". Во всяком случае, некоторые города, как, например, Венецию и Рим, он описал гораздо полнее и систематичнее, чем это сделал Павел Петрович Муратов.

Россия в объемном, многочастном сочинении Яковлева упоминается всего дважды — в римских беседах с другими русскими художниками. И, однако, этого достаточно, чтобы понять, как неотступно вспоминал родину пенсионер Яковлев.

Цитата: 

Когда небо было не по-римски серо, а жаркое твердо, как солдатское сердце, мы вздыхали о сумрачном отечестве. Впрочем, беседа редко касалась вопросов общественных и политических. Бороды собеседников, хотя и напоминали то социалистов, то афинских мудрецов, были чисто артистического стиля. Из-за очарований римского неба, из-за ватиканских чудес пластики, из-за картин великих мастеров и не одни художники не замечают здесь черных, безобразных когтей папской сбирократии. Кругом общественный дух в страшном угнетении, скованы все благородные порывы, заклепана живая речь, сыщики мысли, политические и церковные, преследуют её на самом дне души, а артисту дышится в Риме как-то легко. Привыкнув витать в рафаэлевском небе, он прощает католицизму даже все его полуязыческие проделки за великолепие обстановки... 

 

Иван Гончаров. Фрегат «Паллада

Русские писатели путешествовали словно бы не сами по себе, но представительствуя от имени некоторых идеологических или художественных позиций. Карамзин перемещался в пространстве в качестве сентименталиста и просветителя, Пушкин — как типичный романтик, декларируя "побег энтузиаста в экзотические обстоятельства", Радищев — как революционер и масон, Герцен — как революционер и агитатор.

И только Иван Гончаров стоит в этом ряду ликующим исключением. Конечно, советское литературоведение записало его кругосветку по ведомству нарождающегося реализма, хотя дотошность описаний южных морей и океанов, заморских портов и едва ли не волшебных стран имела, кажется, совершенно иную природу — сугубо психологическую.

 

Гончаров среди офицеров фрегата Паллада. Фотография. 1852 г. Ульяновский областной краеведческий музей имени И.А. Гончарова.

 

В конце 1852 года на борту фрегата "Паллада" — "этого маленького русского мира, с четырьмястами обитателей, носившегося два года по океанам…" — путешествовал будущий автор "Обломова", "избалованнейший из всех вас городской жизнью" литератор, устремившийся за новыми впечатлениями и желающий внести разнообразие в жизнь "своей покойной комнаты, которую оставлял только в случае крайней необходимости и всегда с сожалением".

Описавший плавание по Атлантическому и Тихому океану, путешествия на мыс Доброй Надежды, на Яву с Сингапуром, в Гонконг, Китай и Японию, а также разметивший обратную дорогу домой через Сибирь, Гончаров ближе, чем кто бы то ни было из русских писателей, приблизился к идеалу сентиментального путешествия Лоренса Стерна. Именно он показал, как перемещение в пространстве и знакомство с чужими нравами влияет на мироощущение отдельно взятого человека.

Цитата: 

Вглядывание, вдумывание в чужую жизнь, в жизнь ли целого народа, или одного человека, отдельно, даёт наблюдателю такой общечеловеческий и частный урок, какого ни в каких книгах не сыщешь…

 

См. также
Три Рима-3

Три Рима-3

Вечный город глазами Николая Гоголя, Павла Муратова и Виктора Сонькина. Сегодня Сонькин

Три Рима-2

Три Рима-2

Вечный город глазами Николая Гоголя, Павла Муратова и Виктора Сонькина. Сегодня Муратов

Три Рима-1

Три Рима-1

Вечный город глазами Николая Гоголя, Павла Муратова и Виктора Сонькина. Сегодня Гоголь

Все материалы Культпросвета