Показать меню
Дом Пашкова
Андрей Иванов: История – не главный персонаж в «Харбинских мотыльках»
РИА-Новости

Андрей Иванов: История – не главный персонаж в «Харбинских мотыльках»

Интервью с жителем Таллинна, получившим вчера премию НОС

24 января 2014 Дмитрий Бавильский

Иванов долгое время работал сварщиком на Судоремонтном заводе, сторожем, дворником, за четыре года опубликовал романы «Путешествие Ханумана на Лолланд» и «Харбинские мотыльки», сборник повестей «Копенгага», поэму в прозе «Ночь в Сен-Клу». Ждут своего часа «Батискаф» и «Горсть праха». Несуетный и полностью сосредоточенный на работе, Иванов говорит: «ищите все в книгах», стал вчера лауреатом премии «Новая словесность».

Из каких впечатлений, идей возникают ваши книги?

В «Батискафе» можно найти ответ на ваш вопрос. Это импульс. Этот маленький роман родился из фрагментов и замыслов, которые не давали мне покоя очень давно, и скоро выйдет в журнале «Русская проза». Там снова возникает скандинавская история из первых моих книг. Детство, отрочество, наши дни, воспоминания родителей – все переплетено, даже фантастический роман, который мы сочиняли с Хануманом в отеле «Фредерик», когда жили в Фредериксхавене.

Я писал сумбурно, никак не сдерживая себя. Отпустил слово, и меня понесло... И я позволил потоку себя нести. Это мой самый свободный роман. Никогда еще не чувствовал себя настолько раскрепощенным. Это настоящее удовольствие. Но еще меня сильно вдохновляют чужие книги. Когда писал «Батискаф», был под впечатлением от прозы Герарда Реве и моей собственной «Копенгаги» («Батискаф» начинается там, где обрывается новелла «Копенгага»).

У вас удачная издательская судьба. Все, что вы пишете, издается, номинируется на премии и даже вот получили одну. А если бы ничего этого не было? Вы представляете себя пишущим в ситуации «необитаемого острова»?

Примерно в такой ситуации я и находился до 2007 года. "Ханумана" издали в 2009 году. Четыре года - это далеко не судьба. Это всего лишь четыре года. Из них три года "Горсть праха" лежит в чемоданчике издателя, который приобрел у меня права на два романа по цене за один, и не издает. Расскажите об удачной издательской судьбе кому-нибудь другому.

Как и когда вы начали писать?

В школе. У меня был одноклассник (мы до сих пор дружим), наполовину швед, наполовину черт знает кто. Он мечтал сбежать в Финляндию, о чем и писал. Даже помню первые строчки его эпоса (не шучу, это был самый настоящий эпос, три или четыре тетрадки по 96 листов в клеточку): «"Пора", - сказал я себе и шагнул в открытый чемодан».

Я был зачарован этим побегом в Финляндию. Он писал каждый день и читал нам по главке на переменах. Но быстро иссяк, и тут я включился. Дальше мы писали вместе, но так как ему хотелось наводнить свои приключения эротическими сценами, а я хотел внести хоть какой-то сюжет и правдоподобие, то мы бросили писать вместе.

Но то были волшебные дни. Мы понимали друг друга с полуслова. Тогда у нас было много общего. Мы ценили только то, что видели в скважину финского телевидения, - все остальное просто-напросто презирали.

Позже мы придумали собственное панковское течение - "маршевики", брили себе виски и писали панковские марши, это было просто: главное дубасить чем-нибудь тяжелым по пустой трубе, ритм и слова, ничего больше. Мы ходили на пустырь, где валялась огромная пустая труба и горланили свои марши... а к нам потихоньку подкрадывалась армия, его она затянула, а я избежал. Повезло.

Помните момент когда количество написанного перешло в качество?

Я до сих пор сомневаюсь, что это произошло. Считаю, что полезно сомневаться, иначе не будет борьбы за яркое точное слово. Мне кажется, я еще не высказался. Я пишу последний роман моей скандинавской трилогии: "Путешествие Ханумана на Лолланд", "Бизар" - и теперь - "Исповедь лунатика". Материал, который ты написал пять-семь лет назад, упирается – впечатление такое, будто я в камере пыток перекраиваю своего двойника! Невероятное удовольствие!

Кем вы себя считаете? Писателем?

Если б все так просто... Написал несколько романов – писатель? Селина разве можно назвать писателем? У меня язык не повернется. Дело в том, что звание "писателя" больше не покрывает всех тех практик, которые исполняет человек, пишущий романы.  Особенно иссушили эту должность - или сделали "должностью", превратили в "службу" и затем иссушили - советские времена, так называемый совпис. Писатели тогда записывались (не только в СССР, но и в Европе - "совписовские" времена охватывают период "холодной войны") на производство в качестве рабочих и затем, проработав с полгода, в остальные полгода писали производственный роман. В такую артель записываться не хочется. Да и забита обойма до упора! Вы сами знаете... Об этом уже все сказано.

А чья артель ваша?

Ласло Краснахоркаи. Я читаю сейчас его роман «Satantango». Извивающаяся змея в названии романа. Гениальный автор. Почему до сих пор на русский не перевели? Неужели нет в России переводчиков с венгерского? Ни за что не поверю! Переведите "Сатанинское танго" Ласло Краснахоркаи и увековечьте себя!

Я знаю его как соавтора фильмов Белы Тарра, которые основаны на книгах Краснахоркаи.  Особенно того, о лошади, которая свела с ума Ницше.

Дмитрий, Бела Тарр - друг Ласло! "Туринская лошадь" написана с эссе Ласло Краснахоркаи "Самое позднее — в Турине". Бела Тарр меня давно заворожил, а на днях я случайно купил книгу "Satantango" в переводе на английский, и это потрясение.

Хорошо, что я на нее наткнулся после "Харбинских мотыльков". Краснахоркаи поражает меня тем, как уходит в свой воображаемый мир - мир послевоенной Венгрии. Провинциальная Венгрия очень похожа на вашу челябинскую окраину, Дмитрий.

И потрясающе то, что он свою маленькую венгерскую окраину сумел сделать центром вселенной и мировой литературы. Это ощущается в каждом слове. И никакого напряжения. Просто, как вода, она течет, ручейки тянутся, свиваются, сходятся, разбегаются... вода, вода... Прекрасный роман, который был написан в 1985 году! Где я был все эти годы?

Как живется в Эстонии человеку, пишущему по-русски?

Кому как. Люди разные. Знаю нескольких авторов. Абсолютно не похожи друг на друга. Кого-то издают, переводят, кого-то нет. В любом случае, почти всех, даже тех, кого издавали в прежние времена, в России в последние годы не издают. Я имею в виду книжные публикации, потому что в «Звезде» и «Неве» как печатали так и печатают и Елену Скульскую, и Гоар Маркосян-Каспер.

У меня в Эстонии есть издатели. Не в России. Под рождество из издательства «Варрака» пришла посылка: рождественская свечка и бутылка вина. В ФБ и блоге на сайте "Варрака" модератор выставляет новости, связанные со мной. Я чувствую своего издателя, понимаете? Они за меня переживают. Издательство «Авенариус» стало для меня вторым домом. Именно благодаря такой тесной связи и получилось написать «Харбинские мотыльки». «Авенариус» уже много лет издает «Балтийский архив», я перетаскал домой почти все тома. Мне никуда не надо было ходить, все под рукой.

 К сожалению, российских издателей интересует только тираж. Книги авторов, чьи имена на слуху, сделаны второпях, небрежно, потому что не лежат, не отлеживаются, их торопятся выбросить на прилавки, как бургеры, сделать на них деньги. В Эстонии практически нет коммерческих авторов, почти все известные эстонские писатели пишут романы для себя. Литература не приносит прибыль в Эстонии, и это на пользу литературе, ее поддерживает государство, меценаты, поэтому литература остается литературой.

В Эстонии бизнес на книжках делать невозможно. Тут нет рынка, нет читателей. Людей становится с каждым годом меньше и меньше. Страна сдана в наем иностранным корпорациям. Нет своих банков. У людей просто-напросто денег нет, чтобы покупать книги. В библиотеки ходят.

Я бывал на встречах. Литература на своем месте. Не так, как в России, где из писателей делают голливудских актеров, шоуменов, ди-джеев, стараются засунуть во все телепрограммы, во все газеты... Захожу в книжный, а там с экрана: «Читатель, торопись приобрести новую книгу...» Додумались делать видео-ролики! Ужас!

Поэтому авторы все как один называют свои произведения «текстом». Это слово унифицирует ими написанное и сближает с рынком: «текст» = «продукт» = «результат проекта». В России я столкнулся с ужасно меркантильным, почти мещанским отношением к литературе. На фуршетах обсасываются гонорары, издатели о своих авторах и премиях говорят, как хозяева скакунов на ипподроме. Продажи, продажи, главное - продажи...

Нет, в Эстонии все не так. Тиражи микроскопические: 1000 экз., 15000 – для Эстонии очень неплохой тираж. Я говорю о книгах на эстонском языке. Не о Дэне Брауне, а о местных серьезных авторах. Моя «Горсть праха» вышла на эстонском в твердом переплете несмелым тиражом в 600 экземпляров, который был распродан в две или три недели. Книга изначально выходит при поддержке фондов и меценатов; если переиздавать, то на свои, а денег на такие игры даже у самого крупного издательства в Эстонии нет. Да и зачем? Кому хочется почитать, пойдет в библиотеку или купит электронную версию, почитает с планшета. Разумеется, литературой не проживешь, потому писатели переводят, идут в драматургию, в кино... пишут детские книги, по которым делают анимационные фильмы. Слава Богу, Эстония маленькая и все друг друга знают, выручают друг друга. Я тоже пишу сценарии, перевожу с английского. 

Правильно ли я понимаю, что вы не чувствуете себя оторванным от русской литературной метрополии?

Разумеется, я оторван от любой метрополии. Меня приглашают друзья. Есть моя горсточка читателей в России, не только в Петербурге и Москве. Мне даже кажется, я их всех знаю. Они меня приглашают, я читал фрагменты моих произведений в квартирах и на кафедрах, выступал в одном маленьком театре, названия не помню. Я в отрыве от метрополии, но не в отрыве от людей. Меня читают, я заметил, такие же литературные маргиналы, как я сам, те, кого не издают в крупных издательствах, или издали и выкинули, что еще обидней.

Вы живете не в эмиграции, но все же есть ли что-то близкое вам в литературе «на чужбине»?

В 90-е я писал работу по языку Набокова, и заодно читал других эмигрантов. Очень нравились Поплавский, Шмелев, Ремизов, Ходасевич, Оцуп, Газданов - всех не перечислишь. Назову еще "Роман с кокаином" и "Аполлон Безобразов".

А по другую сторону той же эпохи?

Пильняк, Вагинов, Олеша... Меня интересовал язык тех лет, хотелось на нем писать. Пытался это сделать в 90-е, но получился постмодернистский роман, который я сжег. С другой стороны, я очень люблю "Голод" Гамсуна, "Улисс" Джойса, много читаю на английском, а он более компактный в плане синтаксиса язык. Я занимался переводами для себя. Пытался переводить Джеймса Келмана и Кормака Маккарти, почувствовать, как складывается их ритм, где зарождается толчок, как движется фраза, откуда мелодия.

Если вы прочтете в оригинале келмановский How late it was, how late («До чего ж оно все запоздало», Букеровская награда 1994 г.), вы поймете, о чем я говорю. Когда я писал "Бизар", то на последней стадии перечитывал написанное вслух: от первой страницы до последней, с перерывами на чай между частями, а там их три, - чтобы почувствовать - как движется повествование.  Я хотел, чтоб мой роман был, как натянутая струна, и чтоб темп ускорялся по мере приближения к концу. Жаль, у меня нет такого мощного записывающего устройства, чтобы я потом мог прослушать весь роман со стороны! Я бы это делал. Это упростило бы работу.

Он дался вам особенно трудно?

Да, "Бизар" - мой самый трудный роман, я записывал его несколько лет, а свел за три месяца. В эти три месяца я больше перечитывал, чем писал. перечитывал и резал, снова перечитывал и резал. Много-много раз.  

Действие «Харбинских мотыльков» происходит между двух мировых войн. Что означает перенос романного времени в окончательно состоявшееся прошлое?

Я уже думал над этим. Мне как-то проще представить, как это происходит у других. Письму предшествуют странные предчувствия, видения, роман к тебе подкрадывается, как обморок, и ты ему отдаешься, как болезни, и болеешь – во всей горячке или хандришь, то, как протекает заболевание, зависит от самого романа, и никогда не знаешь, что придет. Поэтому могу сказать про себя только одно: я каркаю, как ворона, пока не накаркаю себе на голову что-то извне, а дальше – как с лошадью, наверное: несет – держись, стоит – понукаешь. Историческое пространство способствует: легче сосредоточиться. Писать роман, который разворачивается в наши дни... очень трудно. Мне было очень трудно писать «Горсть праха», которую заклеймили как «роман о бронзовой ночи» - далеко не центральное событие в романе. Ее бы и не было, не случись она у меня за окном. Точно так же Боулз писал «Дом паука». События вносят поправки. С «Мотыльками» несколько иначе: поправки уже внесены. Но что-то общее все-таки есть. История – не главный персонаж в «Харбинских мотыльках». Как и «бронзовая ночь» в «Горсти праха», история в «Мотыльках» - декорация, рассчитанная на эффект достоверности. Чтобы происходящее в книге до рези в глазу казалось настоящим, имеющим место здесь и сейчас, чтобы читать было больно, вот зачем.

Насколько можно доверять вашим «историческим реконструкциям» на уровне быта?

Если кто-то открывает мою книгу и читает, он должен не то чтобы доверять, а просто подчиниться моему повествованию. Никакой другой степени доверия я не допускаю. Поэтому многие бросают мои книги: не выдерживают.

Чего именно?

Собственных устоявшихся представлений о том, какой должна быть книга. Есть читатель, который с ногами влезает в роман и начинает тянуть фразу, как брюки из шкафа, будто полицейский при обыске: «Так, это у нас что? А? Я вас спрашиваю? Аппендицит или двенадцатиперстная кишка придаточного предложения? А? Отвечай! Что молчишь?» Конечно, им неприятно, когда я подсовываю непальскую задницу с купюрами в ней. А я для того и подсовываю, чтоб больше не лезли в мои книги! Мои книги – мой дом, ведите себя соответственно! Моих героев порой осуждают, называют беспринципными, негодяями. Иногда мне кажется, что у таких «ценителей» в голове настоящий хамовнический суд: они запросто осудили бы моего героя не на двушечку, а на срок побольше, а то и сожгли бы вместе с книгой. Интересно, насколько такой человек проверил себя во всевозможных жизненных ситуациях, чтобы вот так, запросто, осуждать моих персонажей?

Вы ощущаете проявления нетерпимости?

Когда вышла "Горсть праха" на эстонском, в комментариях к моему интервью в эстонской газете появилась запись: "Иванов - криптоеврей!" За что? Каким образом? Ладно, когда русские, которые не читали "Горсти", а судили по фрагментам, которые кто-то где-то натырил, кричали, что я лижу жопу эстонцам, мой герой - русофоб и прочий бред, на это я даже не обратил внимания, а вот - криптоеврей... Это меня озадачило. Именно после этого я задумался о фашизме. Как-то с коллегами по работе - лет пять назад это было – мы пошли в бар, и там на нашего индуса напал нацист. Мы с англичанином бросились драться, вышла небольшая потасовка. Нацист убежал. Я проводил индуса до трамвайной остановки. Его трясло, и голос дрожал. Все спрашивал: "Как думаешь, говорить жене или нет?". У него русская жена. Я сказал, что, наверное, не стоит. А у него ухо разбито. "Ухо вспухнет. Что скажу? И потом, может, ей лучше знать: такое было. Чтоб наготове была". Я сказал: "Да, тогда лучше сказать". Он уехал на трамвае, а я домой пошел сильно возбужденный, долго шел пешком и все думал о чем-то. И это тоже подтолкнуло меня на то, чтобы сесть за «Мотыльков».

Обращение к минувшим временам меняет принцип работы? Ведь историческая реконструкция требует изучения источников.

С тем же успехом можно написать современный евророман: герои знакомятся где-нибудь в аэропорту Лондона или Минска во время задержки рейсов по причине извержения исландского вулкана. Но ведь это не значит, что роман о вулкане, не так ли? Вулкан — это символ, который всплывает в памяти. Он связывает наше воображение с окружающей действительностью. Вулкан есть, он существует, многие помнят, как спали на мешках и чемоданах в залах ожидания. Потому начать роман с такой сцены было бы все равно что заякорить роман, связав вымысел с общепринятой картиной нашей жизни.

Если история - антураж, то что тогда суть?

Я пытаюсь сделать картину жизни моего романа осязаемой до шероховатости. Я ради этого и пишу. Собственно это и есть цель: сделать гравировку видений.

Мне кажется, что нет ни прошлого, ни настоящего. Там было то же, что и здесь.

Там, где человек, там и литература, искусство, политика, мифология, восприятие мира - всё!

См. также
Три Рима-3

Три Рима-3

Вечный город глазами Николая Гоголя, Павла Муратова и Виктора Сонькина. Сегодня Сонькин

Лучшая игра со стихами

Лучшая игра со стихами

Тимофей Собакин, Таша Грановская и Михаил Чевега выиграли поэтический слэм в Москве, Сергей Шнуров признал Нату Сучкову победительницей слэма в Петербурге

Все материалы Культпросвета